— Более чем.

— И что, за три века тебя никто не посылал?

— Посылали, — он пожал плечами. — Но у тех не было такого огня в глазах.

Я не нашлась, что ответить. Просто смотрела на него и чувствовала, как внутри всё дрожит — от холода, от усталости, от безумной, горячей надежды, которая, оказывается, никуда не делась, а всё это время ждала повода вспыхнуть.

— Ладно, — выдохнула я. — Тогда слушай.

И выложила всё.

Стипендия. Аннулирована. Экзамен. Перенесён на завтра. Курсовая. Тема заменена, а защита — тоже завтра. Деньги, которые папа давал наличными, — пропали. Таисия, дочь директора, с её фарфоровой улыбкой и талантом оказываться рядом с моими проблемами. Комната на чердаке, девяносто девятая, с латынью на подоконнике. Мама, которая не берёт трубку.

Я говорила и не могла остановиться. Слова выплёскивались, как вода из переполненной кастрюли. Я даже не заметила, что снова плачу — тихо, без всхлипов, просто по щекам текло.

Он слушал.

Не перебивал, не смеялся, не закатывал глаза. Просто стоял напротив, скрестив руки на груди, и смотрел на меня — внимательно, цепко, как смотрят на человека, который оказался сильнее, чем выглядит.

— И что ты хочешь? — спросил он, когда я замолчала.

— Хочу, чтобы завтра экзамен и защита прошли хорошо. Хочу, чтобы стипендию вернули. Хочу, чтобы Таисия отстала. И деньги. Деньги, которые она украла, — чтобы вернулись. Все до копейки.

— Это всё?

— Нет, — я помедлила. — Ещё хочу успеть на вечеринку.

Он моргнул. Кажется, впервые за вечер.

— На вечеринку?

— Да. У меня там… — я запнулась. — Неважно. Просто хочу успеть. Это моё условие.

Он усмехнулся уголком рта, но на этот раз в усмешке не было снисхождения. Скорее любопытство.

— Ты стоишь на коленях в луже, вызываешь падшего ангела, просишь решить проблемы со стипендией, защитой, экзаменом и какой-то девицей — и тебя волнует вечеринка?

— Да, — сказала я твёрдо. — А что?

— Ничего, — он покачал головой. — Ты мне нравишься, Майя.

— Это опасно?

— Возможно.

Он шагнул ближе, и я впервые почувствовала запах. Озон. Как в комнате 99. Как после грозы. От него не пахло ни серой, ни тленом, ничем таким, чем должен пахнуть падший. Он пах грозой и чем-то тёплым, как нагретый камень.

— Тогда слушай условия, — произнёс он. — Я решаю твои проблемы. Все. Взамен — твоя душа и оказанная услуга.

У меня внутри всё оборвалось.

— Душа? Услуга?

— Не волнуйся, — он махнул рукой. — Душа, звучит страшнее, чем есть. А в остальном тебе просто придётся сходить со мной на Небеса и замолвить за меня Арбитру словечко. Чтобы ищейки, которые любят отлавливать таких, как я, отстали…

— Ищейки? — переспросила я.

— Стражи, — пояснил он небрежно. — Небесные охотники. Если падший отлынивает от своих обязательств, за ним могут прислать стражей. А я, как ты понимаешь, большой поклонник отлынивать.

— А с чего они должны тебя оставить?

— С того, что ты подтвердишь: я работал на земле. Помогал смертной. Отработал часы, — он развёл руками. — Обычная небесная бюрократия.

Я смотрела на него и пыталась понять, шутит он или нет. Лицо у него было серьёзное, но в глазах плясало что-то весёлое, как у человека, который знает больше, чем говорит.

— А что будет со мной? — спросила я тихо. — Я правда всё забуду?

— Возможно, — сказал он. — Сделка есть сделка. Но не раньше, чем ты выполнишь свою часть.

В груди похолодело. Душа. Небеса. Ищейки. Каждое слово звучало как кусок другого мира, в который я влезла по уши.

Но где-то там, под страхом, теплела другая мысль. Алекс. Вечеринка. Таисия, которая опять окажется ни с чем. И я — не сломленная, не выброшенная на чердак, а та, кто выбралась.

— А обратно с Небес мы сразу вернёмся? — спросила я.

Он помедлил.

— Мне надо будет зайти в одно место. В таверну «Гнилое крыло». Это не часть сделки. Просто я там кое-что оставил.

— Нимб, — догадалась я.

Он прищурился.

— Ты слишком сообразительная для смертной, которая только что писала мелком по асфальту.

— Я выживаю, — ответила я. — Это вырабатывает сообразительность.

Он улыбнулся — по-настоящему, на этот раз. И протянул мне руку.

— Ну что, Майя. По рукам?

Я смотрела на его ладонь. Потом на своё запястье с браслетом. Потом снова на него.

— По рукам, — сказала я. — Но сначала — вечеринка. Договорились?

— Договорились, — сказал он.

И я пожала ему руку.

В тот момент я ещё не знала, что слово MEMORIAM, которое я выцарапала на асфальте, значит не «помню». Вернее, не только «помню». И что перекрёсток, на котором я стояла, был не просто местом из городских легенд. И что отдать душу падшему ангелу — это не самое страшное, что может случиться с девушкой, у которой в крови спит чужая сила.

Но это всё было потом.

А тогда я просто держала его за руку, чувствовала, как по коже бегут мурашки, и впервые за день улыбалась — не через силу, а по-настоящему.

Глава 4

Даэмон

Вести смертную на Небеса — всё равно что тащить кота в ванну: он шипит, цепляется за косяки и смотрит на тебя так, будто ты лично изобрёл воду. Только Майя не шипела. Она шагала рядом с таким видом, словно всю жизнь гуляла между мирами, и лишь побелевшие костяшки на сумке выдавали, что внутри у неё всё звенит.

— И куда мы? — спросила она, когда Предел остался позади и воздух стал тоньше.

— К Арбитру. Ты помнишь своё слово?

— Помню. Сказать, что ты помогал мне все эти годы.

— Именно. Не запнуться, не засмеяться, не ляпнуть что-нибудь вроде «он играл в карты, пока я выживала». Поняла?

Она покосилась на меня.

— А что, так нельзя?

— Можно, — я усмехнулся. — Но тогда нас обоих запишут в должники до скончания веков. А у меня, знаешь ли, были планы.

Майя хмыкнула, но промолчала. Умная. Хотя бы не спорила там, где спорить бессмысленно.

Небеса я не любил. Не потому, что оттуда меня вышвырнули — к этому я давно привык, как к старому шраму, который ноет к дождю. А потому, что там всё было слишком правильным. Слишком белым. Слишком тихим. После серой Пустоши эта белизна давила на глаза, как снег в марте.

Арбитр ждал нас в зале, где не было стен, только свет и высокие своды, уходящие в никуда. Гавриил. Слепой, как статуя, и такой же бесстрастный. Его прозрачные крылья слабо светились, и на перьях проступали письмена древнего закона — те самые, которые он трактовал так, как было удобно Небесам.

— Падший, — произнёс он, не поворачивая головы. — Ты привёл смертную.

— Добрый вечер, Арбитр, — я отвесил лёгкий поклон. — Она не просто смертная. Она — моё живое доказательство.

Майя выступила вперёд. Держалась она на удивление ровно, только пальцы судорожно сжимали ремешок сумки. Я видел, как бьётся жилка у неё на шее.

— Говори, — велел Арбитр.

И она заговорила. Чётко, без дрожи. Сказала, что падший ангел Даэмон помогал ей все эти годы. Что был рядом, когда ей было тяжело. Что отработка, о которой твердили Небеса, — не пустой звук. Что он не отлынивал.

Я слушал и едва сдерживал улыбку. Девочка врала так, что даже у меня на миг что-то дрогнуло. Если бы я сам не знал, как всё было, — поверил бы.

Арбитр молчал долго. Потом кивнул.

— Принято. Сделка почти выполнена. Осталось закрепить договор.

— Как скажете, — я снова поклонился.

И мы ушли.

Обратно я вёл Майю не через Предел, а в Пустошь Отражений — туда, где нас никто не увидит. Закрепить договор следовало тихо. Без свидетелей. Без лишних ушей.

— Почему здесь? — спросила Майя, озираясь.

Серый песок под ногами, пепел, летящий из ниоткуда, и отражения — смутные, кривые, как в старом зеркале. Пустошь не любила гостей, но мне было всё равно.

— Потому что пора закрепить договор, завершить сделку, — ответил я. — Готовься попрощаться со своей душой.

Она остановилась.