— Душой? Уже сейчас?

— Не бойся. Это не больно, — я обернулся. — Ты уже согласилась, Майя. Поздно отступать.

Она смотрела на меня, и в её серых глазах снова вспыхнул тот самый огонь — упрямый, злой, живой. Потом она вскинула подбородок.

— Давай.

Я взял её за руку. Закрыл глаза. Сосредоточился.

И всё пошло не так.

Я ждал, что почувствую её душу — тёплую, трепещущую, живую. Вместо этого ладонь обожгло, будто я схватил раскалённый прут. По руке рвануло вверх, в грудь, в рёбра. Перед глазами вспыхнуло золото.

Я отшатнулся, но было поздно. Вокруг наших запястий — её и моего — обвилась золотая нить. Тонкая, светящаяся, она пульсировала в такт моему сердцу. И её сердцу тоже.

— Что это? — выдохнула Майя, глядя на свою руку.

Я смотрел на неё и не мог выдохнуть. Души у неё не было. Совсем. Вместо неё внутри, под рёбрами, горел чистый, нечеловеческий свет. Тот самый, что я почуял ещё на перекрёстке. Ангельская сила.

А поверх неё, как вторая кожа, пульсировала Печать Единства.

— Невозможно, — прошептал я.

— Даэмон, что это?! — Майя тряхнула рукой, но нить не исчезла.

Я смотрел на её запястье, на своё, на тонкую золотую связь между нами. И до меня медленно, как ледяная вода по позвоночнику, доходило, что произошло.

Печать Единства. Древний запретный артефакт, о котором слагали страшилки ещё до моего падения. Она связывает двоих намертво. Не отпускает. Не даёт отойти дальше десяти метров. И — что самое поганое — она не стирает память.

Майя ничего не забудет.

Я засмеялся. Тихо, зло, почти беззвучно. Почему-то вспомнил Веру, которая тоже не смогла забыть, а после собственное падение.

— Ну конечно, — произнёс я. — Конечно. Три века я бегал от Небес, как последний дурак, и вот чем всё закончилось. Я привязан к смертной, у которой нет души, зато есть ангельская сила, свалившаяся на меня Печатью.

— Это значит… — Майя запнулась.

— Это значит, — я поднял на неё глаза, — что теперь ты от меня не отвяжешься. И я от тебя. Десять метров, дорогая. Дальше — никак.

Она смотрела на меня, и в её лице медленно проступало понимание. Потом она улыбнулась — криво, нервно, как человек, который понял, что попал в ещё большую яму, чем был.

— Отлично, — сказала она. — Обожаю, когда всё идёт по плану.

— Это не план, — я потёр переносицу. — Это катастрофа.

— Зато теперь ты точно отработаешь свои часы. — В её голосе зазвенела та самая дерзость. — Придётся помогать мне, пока не снимешь эту штуку.

Я поднял палец, чтобы ответить, но не нашёлся. Потому что она была права. Печать не просто связала нас — она заставила меня остаться рядом. А значит, все эти дурацкие часы в помощь смертным, от которых я бегал три века, теперь капают мне в карму без остановки.

— Ненавижу, — сказал я искренне.

— Взаимно, — отозвалась Майя. — А теперь, может, сходим за твоим нимбом? Раз уж мы всё равно привязаны.

Я вздохнул. Слишком громко. Слишком по-человечески.

— Ладно, — буркнул я. — Пошли.

До «Гнилого крыла» мы шли молча. Вернее, шли — громко сказано. Майя то и дело оглядывалась на золотую нить, которая висела между нами, как привязь. На вид она была почти невидимой, но я чувствовал её постоянно. Лёгкое натяжение в груди. Как будто кто-то зацепил меня за ребро и шёл чуть впереди.

— Она не исчезнет? — спросила Майя, не глядя на меня.

— Печать? — я усмехнулся. — Если бы. Она теперь с нами надолго.

— И что будет, если мы отойдём дальше десяти метров?

— Попробуй — узнаешь.

Она покосилась на меня, но пробовать не стала. Умная девочка.

Рынок Теней встретил нас привычным гвалтом: тени торговались, менялись, орали, где-то вдали взвыл страж Пустоши. Майя придвинулась ближе, и я почувствовал, как она напряжена. Но лицо держала. Ни страха, ни растерянности. Только любопытство, от которого у неё блестели глаза.

— И это твой мир? — спросила она.

— Один из. Добро пожаловать в самое дно.

Таверна «Гнилое крыло» скрипнула дверью, и на нас обернулись. Каин сидел за тем же столом, крутил в пальцах мой нимб и улыбался своей коварной улыбкой.

— О, падший, — протянул он. — Вернулся. И не один, — он перевёл взгляд на Майю и прищурился. — А это что за чудо?

— Это моё доказательство, что я отработал часы, — ответил я. — И заодно причина, по которой ты сейчас вернёшь мне нимб.

Каин заржал.

— С какой стати?

— Я его тебе не дарил.

Он перекатывал мой осколок в пальцах, и по стойке расходились мягкие пятна света. Тени за дальним столом смотрели на осколок так, как смотрят на чужое пирожное.

— Ты его мне заплатил, — с удовольствием поправил Каин. — Я сказал «много». Ты сказал «плачу». Я слова не путал и не торопился. Сделка есть сделка.

Он был прав, и это бесило больше всего. Я сам выложил осколок, потому что хотел узнать, где сейчас Ищейки.

— Тогда у нас новый разговор, — сказал я. — С новой ценой.

— С тебя взятки гладки, — он оскалился и покачал осколок на ладони, будто взвешивал. — Придумай что-нибудь поинтереснее.

И тогда вперёд шагнула Майя.

Не резко и без вызова. Просто подошла и села на табурет напротив — так, как садятся в деканате, чтобы решить вопрос здесь и сейчас.

— Ответь на одну вещь, — потребовала она.

— Отвечу. За отдельную плату.

— За бесплатно. Если не жадный, — она кивнула на осколок. — Почему он до сих пор у тебя?

Каин замолчал.

— Свет — ходовой товар, — продолжила Майя тем же ровным тоном. — Я тут всего ничего, а уже поняла: за такое отдают что угодно. А ты держишь его и торгуешься с хозяином.

— Держу, потому что цена растёт, — сказал Каин. Слишком быстро.

— Не растёт. Ты его вообще не выносил на продажу, — она подалась вперёд, и в голосе у неё появилась та деловитая наглость, от которой у начальства дёргается глаз. — Я думала, ты хитрый. А ты просто одинокий.

Таверна притихла. Даже тени за дальним столом перестали дышать, или мне так показалось.

Я стоял рядом и молчал. Не потому, что нечего было сказать. Потому что видел, как лицо Каина изменилось.

— Ты, падший, — сказал он наконец, глядя куда-то мимо меня. — Где ты её взял?

— На перекрёстке.

— Ну и везёт же тебе…

Он положил осколок на стойку и накрыл ладонью — не пряча, а будто греясь.

— Ладно. Права она. Продавать я его не собирался. И знаешь почему? — он поднял на Майю лукавые глаза. — Это первая тёплая вещь, которая пришла ко мне сама. Обычно мне приносят долги, страхи. А тут — свет. Лежит и греет. Глупая причина, скажу честно. Но врать не стану, раз меня уже поймали.

Майя не стала давить. Только кивнула — коротко, без торжества. И это было самое умное, что она могла сделать.

— Хорошо, — сказал Каин. — Пусть будет разговор. Пусть по-честному. Тогда так: я отдам осколок, если он ответит мне на один вопрос. Сам. Без шуток и без вранья. Такое в Пределе случается два раза в век, и оба раза не зря.

— Задавай.

— Зачем тебе снова быть ангелом.

Я знал, что нужно ответить. Что-нибудь правильное: про свет, про дом, про три века изгнания. Я даже слово подобрал. Но оно не выходило.

— Хочу вернуть то, что у меня забрали, — сказал я.

— Врёшь.

— Хочу доказать, что Небеса не имеют права так поступать.

— И это врёшь. Ты с ними три века не споришь, тебе от них даже скучно.

— Ладно, — я вздохнул и перестал искать. — Свет нужен, чтобы не гаснуть. С ним я слышу себя прежнего. Того, кто мог идти куда угодно и не думать, что за ним идут. Других причин у меня нет. Устраивает?

Каин покивал, будто ему именно это и требовалось.

— Вот теперь не соврал, — он толкнул осколок через стойку мне в ладонь.

Тёплый. Как возвращение домой, о котором я давно не мечтал. Я сжал его и почувствовал, как под слоем пепла на миг снова что-то вспыхнуло.

Майя засмеялась — легко и по-настоящему.

— Всё-таки я на что-то гожусь, — сказала она, поднимаясь.