Потому что он обещал. После — обязательно. И я боялась, что между «после» и «обязательно» вклинится кто-то ещё.

— Ну и чего ты ждёшь? Иди к нему, — раздалось сбоку.

Я обернулась. Лера. Раскрасневшаяся, с блестящими глазами, в руках — два стакана с чем-то оранжевым.

— Привет, — выдохнула я.

— Привет. Ты как вообще? Я тебя весь вечер искала, — она сунула мне стакан. — Держи. Апельсин, лёд, мята. Отпраздновать победу Алекса.

— Победу?

— Ну, он же закрыл сессию с отличием, — Лера закатила глаза. — И теперь орал на весь курс, что диплом ему никогда не пригодится, потому что он рок-музыкант. Понт, конечно. Но милый.

Я приняла стакан. Сделала глоток. Холод прокатился по горлу, сладкий, чуть кисловатый, и на секунду в голове прояснилось.

— Расслабься, — Лера легонько толкнула меня плечом. — Ты весь вечер как натянутая струна.

— Есть причина, — сказала я.

— Какая?

Я не ответила. Потому что в этот момент краем глаза увидела это.

Тень.

Она метнулась по стене за спиной Даэмона — огромная, крылатая, как отражение птицы, попавшей в луч прожектора. Я замерла. Присмотрелась. Нет, не показалось. За его плечами, там, где у обычного человека ничего не бывает, дрожала и расползалась тёмная масса, и в ней угадывались перья. Живые. Они шевелились, даже когда он стоял неподвижно.

У меня кровь отхлынула от лица.

— Майя? — Лера нахмурилась. — Ты чего?

— Ничего, — выдавила я. — Прости, мне надо… на воздух.

Я развернулась и, не отрывая взгляда от Даэмона, вскинула руку. Он стоял у стены, скрестив руки, и смотрел куда-то поверх голов с выражением смертной скуки. Но, видимо, что-то в моём лице было красноречивее слов, потому что он мгновенно напрягся.

Я махнула ему. Показала глазами на стену. На тень.

Он проследил за моим взглядом. И всё понял.

— Твою же… — прочитала я по его губам.

Он отлепился от стены и двинулся к выходу. Медленно, чтобы не привлекать внимания. Но даже так люди рядом с ним начали оглядываться, поёживаться, будто их задело холодом. Над баром мигнул свет. Где-то в углу взвыл динамик.

Я бросилась за ним.

Только не успела. В последний момент я увидела, как Алекс, освободившись от толпы, нырнул в служебный коридор в глубине зала. Тот самый, куда обычным гостям вход был заказан.

Я не думала.

И пошла туда же.

Коридор был узким, пах пылью и чьим-то цветочным парфюмом. Свет горел тускло, по стенам ползли провода. Я шла быстро, прижимаясь к стене, и сердце колотилось где-то в горле. Сейчас. Только гляну, что с ним всё в порядке, скажу, что он был лучшим, и уйду.

В конце коридора была стеклянная дверь. За ней горел свет.

Я подошла. Подняла руку, чтобы постучать. И замерла.

Алекс стоял, прижатый к стене. Его светлая голова была откинута назад, глаза закрыты. А перед ним, вжавшись в него всем телом, стояла Таисия. Её ладони лежали у него на груди, его рука — на её талии. Они целовались. Не как случайные люди. Не как «просто друзья». По-настоящему.

У меня внутри что-то оборвалось.

Тонко. Беззвучно. Как лопается струна, натянутая слишком долго.

Стакан выпал из моих пальцев. Я не услышала, как он разбился. Я уже бежала.

Двери, коридор, чужие лица, толпа — всё смазалось. Я вылетела из клуба, вдохнула ночной воздух и остановилась у края тротуара, хватая его ртом, как рыба. Слёзы жгли глаза. Внутри бушевало, а снаружи — ничего, только дрожь в коленях.

— Стоять, — раздалось за спиной.

Сильные пальцы сомкнулись на моём локте. Даэмон. Он развернул меня к себе. Его глаза были тёмными, злыми, а голос — тихим и резким.

— Объясни мне, смертная, — процедил он, — зачем ты ревёшь из-за этого мальчишки, когда у тебя нет души, в тебе ангельская сила, и ты связана с падшим ангелом печатью единства?

Я посмотрела на него. И засмеялась.

Смех вышел нехорошим. Истеричным, рваным, он вырывался из меня толчками, как воздух из пробитой шины. Я смеялась и не могла остановиться, а по щекам катились слёзы, и я не вытирала их, потому что уже не понимала, от чего плачу.

— Ты не понимаешь, — выдавила я. — Ты вообще ничего не понимаешь.

— Так объясни, — он стоял, не отпуская моего локтя, и смотрел на меня сверху вниз, как на сумасшедшую.

— Я вызвала падшего ангела, — слова выходили с трудом, между всхлипами. — Написала слово на асфальте. Едва не продала душу. И всё это — ради того, чтобы завоевать парня, который целовался с Таисией, — я выдохнула и посмотрела ему в глаза. — Понимаешь? Всё, что было сегодня, — перекрёсток, Небеса, Арбитр, твоя Пустошь, карты, эта чёртова печать — всё это ради него. А он… он с ней.

Голос сорвался. Я закрыла лицо ладонями, и меня наконец прорвало по-настоящему. Не так, как на перекрёстке — тихо, украдкой. А в полный голос, с дрожью в плечах, с комом в горле, который душил.

— И знаешь, что самое смешное? — прошептала я сквозь слёзы. — Даже души у меня не оказалось. Даже её. Я осталась без всего. Совсем. Понимаешь?

Он молчал. Потом — я не заметила, как это произошло, — его руки легли мне на плечи. Осторожно, будто он боялся сломать. Он притянул меня к себе, и я уткнулась лицом в его грудь. Плащ пах озоном, нагретым камнем и чем-то ещё — горьким, как дым от погасшего костра. Одна его ладонь легла мне на затылок, вторая — на спину, между лопаток, и он прижал меня крепче.

— Ну-ну, — сказал он тихо. — Успокойся.

— Я не могу, — всхлипнула я.

— Можешь. Ты же у нас бронебойная.

От этого неожиданного слова я фыркнула — сквозь слёзы, полувсхлип-полусмех. Он не умел утешать. Это было видно. Он делал всё как человек, который три века никого не обнимал и теперь боялся ошибиться в простых вещах.

— Ненавижу его, — прошептала я.

— Это хорошо, — отозвался Даэмон. — Злость лучше, чем слёзы.

— И тебя ненавижу.

— Тем более. Значит, жить будешь.

Я уткнулась лбом ему в грудь и затихла. Рыдания отпускали медленно, волнами, оставляя после себя пустоту и странное тепло от того, что кто-то рядом. Пусть даже этот кто-то — падший ангел с печатью на запястье и талантом бесить меня одним своим видом.

— Ты не осталась без всего, — сказал он вдруг, и голос его прозвучал непривычно тихо. — У тебя теперь есть я.

— Это угроза?

— Это факт, — он помолчал. — Очень раздражающий для нас обоих.

Я почти улыбнулась. Почти.

А потом за моей спиной раздался шорох.

— Майя?..

Я подняла голову. В нескольких шагах от нас, прижав ладонь к губам, стояла Лера. В её карих глазах была растерянность — и что-то ещё, чего я не поняла. Что-то похожее на вину.

— Простите, — выдохнула она. — Я увидела, что ты убежала, и пошла следом. Я не хотела мешать. Правда. Простите.

Она попятилась, не сводя с нас глаз, развернулась и почти бегом скрылась за углом. Её шаги стихли в темноте.

Даэмон проводил её взглядом и перевёл на меня.

— Твоя подруга видела нас в обнимку. Будешь объяснять?

— Потом, — я покачала головой. — Сейчас — нет.

— Как знаешь.

Он не убрал руку с моей спины. И я не отстранилась. Мы стояли на тротуаре перед клубом, из которого всё ещё доносилась музыка, и тишина между нами была странной — не неловкой, а какой-то почти уютной.

Где-то наверху мигнул фонарь. Даэмон поднял голову.

— Опять, — пробормотал он.

— Что?

— Фонарь. Они меня не любят.

— Это не они, — я шмыгнула носом. — Это ты.

— Возможно.

Он помолчал, потом нехотя убрал руку и отступил на шаг.

— Пойдём отсюда. Нечего мокнуть на тротуаре.

— Куда?

— Куда угодно, где нет твоего Алекса, — он поправил манжеты. — И где мне не придётся притворяться человеком.

Я посмотрела на него. На тень, которая больше не расползалась за его спиной, а послушно пряталась в складках плаща. На лицо, в котором сейчас, под уличным светом, было меньше холода, чем раньше.

— Ладно, — сказала я. — Пойдём.

И мы пошли — прочь от клуба, от музыки, от стеклянной двери, за которой остался мой разбитый стакан и чужой поцелуй. Шли молча, и печать между нами тянулась золотой нитью, тёплой, как обещание.