Он отвернулся и первым зашагал вперёд, в белый свет, что лился из проёма — чистый, стерильный, безжалостный.

Я посмотрел на Майю. Она смотрела на Азазеля — и в её лице было умиротворение. Она была рада такому союзнику. Как и я — рад, что не ошибся в нём. Что не ошибся в этой светлой полосе, что тянулась через все мои падения.

— Идём. Нельзя терять время, — сказал я.

И мы вошли в первый зал Небес.

Зал был огромный, как площадь большого города. Свод уходил так высоко, что, казалось, там не потолок, а ещё одно небо — только белое, со сгустками воздушных облаков. По стенам тянулись колонны, гладкие, как лёд, и в каждой отражался свет, который падал из ниоткуда. Он просто был — везде и сразу, как воздух, и казалось его можно было потрогать.

Как бы здесь правда не было красиво, мне становилось тошно. Тошно от того, что это всё принадлежит только ангелам. Столько добра хранилось под этими сводами, и ни один снизу его ни разу не видел.

Я многое помнил о Небесах. Иерархию, протоколы, запах холодного ладана в залах Совета. Но не помнил, чтобы здесь когда-нибудь так бегали. Ангелы сновали между колоннами, как служащие перед внезапной проверкой: кто-то нёс свитки, кто-то перекрикивался через весь зал, и эхо дробило голоса, превращая их в сплошной, взвинченный гул.

Я прислонился к стене и сквозь боль усмехнулся. Пророчество уже пошло по рукам. И страх Михаила теперь было видно невооружённым глазом.

Он появился сбоку, из бокового прохода, и это было зрелище, ради которого, пожалуй, стоило сюда наведаться лишний раз.

Михаил не шёл — он почти бежал. Его белые одежды развевались так, будто за ним гналась свора злых собак, а огромные крылья с золотым отливом мелко подрагивали, как у птицы, которую загнали в угол. Он на ходу отдавал приказы, и приказы эти противоречили друг другу через слово.

— Оцепить внешний периметр! Нет, сначала усилить охрану хранилища! Кто-нибудь, доложите, где Ищейки! Почему я узнаю последним? Немедленно выяснить, откуда у падших сведения о пророчестве! И не выпускать из зала никого, кого я не одобрил!

Вокруг него вились ангелы-женщины. Одна что-то говорила, Михаил махал рукой, не дослушав. Вторая подносила свиток — он отмахивался и от него. Третья, кажется, просто пыталась вставить слово и отставала на полшага, как собачонка, которую не замечают.

— Вот как выглядит власть, когда пророчество дышит ей в затылок, — шепнул я. — Михаил испугался, как щенок.

Азазель рядом тихо хмыкнул.

— Красивое зрелище. Жаль, недолгое.

— Нам надо дождаться, пока он уйдёт в большой зал, — сказала Майя.

Она говорила спокойно, но я слышал, как бьётся её сердце. Не от страха. От азарта. Она уже прикидывала, как пройти.

Мы отступили за колонну. Михаил ещё раз взмахнул рукой, отчего двое ангелов шарахнулись в стороны, и скрылся в высоких дверях в дальнем конце зала. Свита потянулась за ним.

— Туда, — кивнул Азазель. — Ход к хранилищу — за алтарной нишей, в том же зале. Я слышал, как об этом переговаривались у входа.

Мы двинулись вдоль стены, от колонны к колонне, стараясь держаться в тени. Но на Небесах почти не было теней. Поэтому нас и заметили.

Они вышли из бокового перехода — трое Ищеек, в доспехах, с лицами, застывшими в одном и том же выражении: пустое, служебное, безжалостное. Один сразу вскинул руку, и что-то тонко зазвенело. Клинки.

— Падший, — произнёс он. — И сбежавший нефилим. С ними кто-то есть!

Дальше было быстро.

Я шагнул вперёд, закрывая Майю, и первый удар принял на себя. Не успел уклониться. Клинок Ищейки — из того же белого света, что здесь повсюду, — вошёл мне в бок, туда, где и так уже всё было разворочено. Боль была такая, что на секунду я перестал видеть. Старые раны вскрылись разом, и по рёбрам вниз, под одежду, потекло мокрое, горячее.

— Даэмон! — крикнула Майя.

— Назад, — прохрипел я, но она уже не слушала.

Сквозь муть я видел, как она не бежит. Как стоит, расставив ноги, и смотрит на Ищейку, который шёл на неё, замахиваясь. А потом — я до сих пор не понимаю, как она успела, — Майя качнулась в сторону, подставила пустоту, и тяжёлый клинок Ищейки со звоном врезался в стену. Отскочившая грань ударила его же по шее.

Он захрипел, зашатался, и Майя толкнула его — не сильно, просто в плечо, — но этого хватило. Ищейка рухнул.

Обычный человек. Без магии, без крыльев, без оружия. Завалила.

Я почувствовал, как по губам расползается улыбка, хотя в боку у меня, кажется, что-то хлюпало.

— Молодец, — выдохнул я.

— Потом похвалишь, — отрезала она и метнулась к стене.

Азазель тем временем разбирался со вторым. Его клинок не светился. Совсем. Старая, погасшая сталь, от которой не исходило ни искры, ни силы. Но он резал. Глухо, по-настоящему, как режут обычные, земные клинки, которые не обещают, а делают.

Я узнал этот клинок. Однажды, ещё до падения, я видел его в руках у одного из лучших воинов Михаила. И тогда он горел так, что на него нельзя было смотреть.

Третий Ищейка попятился. Азазель добил его коротким ударом в грудь, и тот сполз по стене, оставив на белом камне тёмный след.

— Уходим, — бросил Азазель, хватая меня под руку. — Сейчас сбегутся.

Он потащил меня в узкий проём, за которым оказалась ниша — полумрак, пахнущий пылью и старым камнем. Майя забежала следом и сразу потянулась ко мне.

— Покажи, — велела она.

— Потом.

— Я сказала — покажи.

Я посмотрел на неё. В глазах у неё стояли злость и страх, и я понял, что спорить бесполезно.

— Надо перевязать, — буркнул Азазель, уже отрывая полосу от плаща. — И быстро. Ты и так еле на ногах.

Он работал молча, только иногда ругался сквозь зубы — не зло, а сосредоточенно, так будто знал цену каждой секунде. Я терпел. Смотрел на его руки, на старый шрам на лице, и думал о том, что когда-то он был лучшим из нас.

— Почему ты пал? Я никогда тебя об этом не спрашивал, — спросил я.

Азазель не поднял головы.

— На войне с демонами. Михаил приказал атаковать безоружных. Раненых. Тех, кто уже сдался. Я не стал.

Он затянул узел, резко, до хруста, и я сжал зубы.

— За это — падение, — продолжил он. — А это, — он кивнул на клинок, лежавший рядом, — единственная память. Как твой нимб.

Я молчал. Потом сказал, коротко и без сантиментов:

— Нимб — не память. Нимб — клеймо. Но я тебя понял. Мы с тобой похожи. Оба держимся за остаток былого величия.

Азазель поднял глаза. И в этом взгляде скользнуло понимание.

— Мы оба носим то, что когда-то было нашей сутью, — поправил он. — Это наша память. Желание всё изменить.

Он взял клинок и поднялся.

— Вставай. Нам ещё надо провести твою подругу к хранилищу.

Мы вышли из ниши, когда белый свет за дверями снова стал ровным. Азазель придерживал меня под локоть, и я ненавидел себя за собственную слабость, из-за которой приходилось полагаться на друга. Но ноги слушались всё хуже. Рана на боку горела, и с каждым шагом по рёбрам растекался жар.

Большой зал открылся внезапно. Мы выглянули из-за колонны и увидели его целиком: огромный с алтарём в дальнем конце и высокими дверями, за которыми скрылась свита Михаила. Там, за алтарной нишей, по словам подслушанных ангелов, и был ход к хранилищу душ.

— Хранилище там, — шепнул Азазель. — Но пройти к нему — только через зал.

Я смотрел на алтарь и чувствовал, как Печать на запястье пульсирует вразнобой с сердцем, то ускоряясь, то замирая, и от этого перед глазами плыло. Я зашипел от собственного бессилия.

Майя это заметила. Она взяла меня за руку — крепко, почти до боли.

— Ты не дойдёшь, — сказала она тихо.

— Дойду.

— Нет, — она посмотрела на Азазеля. — Пойти должен кто-то один. Так шансов остаться незамеченными намного больше.

Азазель медлил, и я знал, что он сейчас скажет. Знал — и всё равно не хотел слышать.

— Я не могу бросить его, — начал он. — Даэмон не боец, не сейчас. Кто-то должен стоять на страже у входа. А ты, — он перевёл взгляд на Майю, — ты пойдёшь в хранилище.