Я замерла. Себе. Он собирался оставить меня себе?!

— Ты не понимаешь главного, — продолжил Велиал тише. — Нефилим — это козырь. Тот, кто держит её, диктует условия обеим сторонам. Михаил хочет её сжечь, потому что боится пророчества. А я хочу её удержать, потому что пророчество — это власть. Понимаешь, чем всё кончится? Тебя сожгут на Небесах, а она останется здесь, и из неё сделают то, что нужно Цитадели. Это не месть, Даэмон. Это выживание.

— Что за пророчество? Его ты называешь выживанием? — Даэмон рассмеялся, но смех вышел злым, надтреснутым.

— Что ты вообще понимаешь? — Велиал повысил голос, не желая объяснять. — Ты влюбился в смертную и думаешь, что это что-то меняет. Это ничего не меняет. Пророчество не любит никого.

— Не хочешь не говори. Но я не сдамся.

— Как знаешь, — шаги Велиала двинулись прочь. — Но учти: Ищейки уже в Цитадели. У тебя есть время до рассвета. Потом я отдам тебя им. А её, — он на мгновение задержался, — запру там, где никто не услышит.

Я вскочила с лежанки. Меня трясло — не от страха, от бешенства. Такого я за собой не помнила. Хотелось вцепиться в решётку и орать ему вслед, что он просчитался, что мы не сдадимся, что я сама вырву ему оставшиеся крылья. Но я заставила себя замереть.

Нельзя. Нельзя показывать, что его слова попали в цель. Хотя бы до той поры, пока я не узнаю, что за пророчество возымело такое большое влияние на этот мир.

Шаги приблизились к моей двери. В окне, за решёткой, появилось лицо Велиала. Он смотрел на меня сверху вниз, и в багровом свете его глаза казались двумя углями, присыпанными пеплом.

— Слышала? — спросил он без улыбки.

— Слышала, — ответила я, и голос мой, к собственному удивлению, не дрогнул. — Вы собираетесь продать нас по частям, как на Рынке Теней. И даже объяснять не собираетесь, что к чему.

Уголок его рта дёрнулся.

— Ты смелая, — сказал он. — Это хорошо. Смелые дольше живут. Но нефилимы без души — нет. Ты угасаешь, девочка. Медленно, как свеча под колпаком. Подумай об этом, пока я решаю, на что тебя выгоднее разменять.

Он отошёл от двери, и его шаги растворились в коридоре. Только тогда я позволила себе выдохнуть.

Ноги подкосились. Я опустилась на пол, прижалась спиной к холодной стене и закрыла глаза. Внутри всё звенело. Мама. Душа. Угасаю. И Даэмон за стеной — в цепях, которые жгут, с ранами, которые не затянулись, и с решением биться до конца, лишь бы не отдать меня.

Я не знала, сколько просидела так. Минуту. Десять. Час. Время в этой каменной коробке не двигалось, оно только давило.

Потом сквозь стену донёсся его голос — тихий, но такой близкий, будто он сидел, прижавшись лбом к камню с той стороны.

— Майя.

— Я здесь, — отозвалась я.

— Ты всё слышала.

— Да. Лера тоже говорила про какое-то пророчество.

— А вдруг он блефует.

— Нет, — я открыла глаза. — Он не блефует. Он считает. И считает он в свою пользу.

Даэмон помолчал.

— Азазель вернётся.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я знаю, что он нас не бросит. Он дал мне амулет, у него явно есть второй. Так он выйдет на наш след.

Я хотела спросить, но вдруг почувствовала, как Печать на запястье согрелась, и сквозь неё до меня долетело ощущение: тёплая, натянутая нить надежды, по которой кто-то шёл. Ближе. Ближе.

Я подняла голову.

За дверью снова раздались шаги. Но теперь они были другими — быстрыми, почти бесшумными, как у зверя, который умеет не попадаться на глаза.

Дверь камеры приоткрылась бесшумно, как будто петли смазали чьей-то осторожной ладонью. В проёме возник Азазель.

Он был другой. Не тот, что у костра. Плащ его был мокрым, а в глазах, уставших и красных, стояло то, что бывает у людей, вернувшихся оттуда, куда не просятся дважды. Он прижал палец к губам.

— Тихо. За мной может быть хвост.

Я встала. Ноги держали, хотя колени были ватными, а сердце подскочило к горлу и застряло там.

Азазель отступил в коридор, и я увидела, что за ним никого нет. Он был один — но вёл себя так, будто за спиной у него стояла вся Цитадель. Он поочерёдно вглядывался в оба конца коридора, и рука его, сжимавшая второй амулет, мелко подрагивала.

— Ищейки в Цитадели, — шепнул он. — Половина стражи ушла к воротам. Вторую половину Велиал стянул к тронному залу. Я проскочил вниз, пока они делили посты. Другого окна не будет.

Он отпер соседнюю дверь. Загремели цепи, потом затихли. Даэмон вышел сам — без наручников, с разбитой бровью, но твёрдый на ногах.

— Долго ты, — бросил Даэмон, но без злости.

— Там, наверху, не до любезностей, — Азазель вытер лоб рукавом. — Уходим.

Мы двинулись по коридору, пригибаясь, как воры. Я шла между ними, и каждый скрип под подошвой отдавался у меня в позвоночнике. Где-то над нами, сквозь камень, гудели голоса — не то стража перекликалась, не то спорили демоны. Багровый свет мигал, и тени на стенах дёргались, как живые.

Азазель вёл нас не к лестнице наверх, а в узкий лаз за бочками — туда, где пахло золой и ржавым железом. Мы спустились по ступеням, вырубленным прямо в скале, и оказались в низкой кладовой без окон. Здесь было холодно, как в склепе, но хотя бы тихо.

Азазель задвинул за нами решётку и только тогда выдохнул — длинно, со свистом, будто держал этот выдох всю дорогу.

— Слушайте, — сказал он. — Говорю один раз, потому что потом нам придётся бежать.

И он заговорил.

На Небесах неспокойно. Михаил что-то готовит, и от этого суетятся все — Хранители, Ищейки, даже арбитры, которые обычно не двигаются с места. Его, Азазеля, пропустили потому, что у ворот началась неразбериха с Ищейками, и он сумел пробраться к Гавриилу. Арбитр говорил мало и неохотно, но сказал главное.

— Пророчество, — Азазель посмотрел мне прямо в глаза. — Старое, как первый раскол. Печать Единства свяжет падшего и нефилима. И если их связь станет самой сильной, изменится всё.

— Что — всё? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Порядок миров, — сказал он. — Не станет ни крайних, ни отщепенцев. Небеса и падшие встанут перед одним судом. Война, которой кормится Михаил, кончится. Его чистота окажется пылью. Поэтому он вас и боится.

Я молчала. Где-то под рёбрами, в том самом месте, где должна была жить душа, всё сжалось в тугой, горячий ком. Пророчество. Не ошибка, не проклятие, а пророчество, которое началось с латинского слова, выцарапанного на подоконнике комнаты девяносто девять.

— Но когда это случится, — Азазель развёл руками, — не знает никто. Даже Гавриил. Сказано одно: связь должна стать самой сильной. Не вынужденной. Не принудительной. Настоящей. А значит, вас будут рвать на части, пока вы не станете друг другу чужими.

Я перевела взгляд на Даэмона. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел куда-то в пол. По лицу его трудно было что-то прочесть, но через Печать до меня долетело что-то тёплое, сбитое, похожее на пульс. Он чувствовал то же, что я. Только прятал это лучше.

— И ещё, — Азазель понизил голос. — Без души нефилимы не то, что болеют, а не живут долго.

У меня перехватило дыхание.

— Ты медленно угасаешь, — продолжил он, и каждое слово падало, как камень в воду. — Вернуть душу нужно как можно скорее. Иначе, потом может быть поздно.

Я закрыла глаза. Мама. Больничная палата, белые стены, её рука на простыне — тонкая, как осенняя ветка. Стипендия, экзамен, общежитие — я решала всё это, как задачи, и не догадывалась о самом главном. Душа. Без неё никак нельзя жить. А время, оказывается, не ждало. Оно тикало у меня в груди, и с каждым тиканьем мама становилась всё дальше. А следом за ней, рано или поздно не станет и меня.

— Мы идём на Небеса, — решительно сказала я, открыв глаза. — Сейчас.

Даэмон поднял голову. В багровом полумраке его глаза отливали сталью.

— Поспешим, — скомандовал он.

— Тогда слушайте, как пойдём, — Азазель шагнул к лазу. — И не отставайте.

Он снова сжал амулет, и тот слабо засветился, выхватив из темноты уходящий вверх проход. Мы встали.