Он закрыл глаза. Тёплое пятно в груди горело ровно. Не ярко — ровно. Как контрольная лампа на приборной панели: система работает, питание есть, механизм цел.

Всплыло лицо. Не трещина в потолке — лицо. Последний раз у щели. Три минуты. Она говорила быстро, шёпотом, и он слушал, и слова были неважны — важно было то, как она их говорила. А когда он сказал «я вытащу нас» — она замолчала. На секунду. Потом ответила: «Я знаю». Два слова. Тихо. Без слёз, без драмы. Просто — «я знаю». Тёплое пятно мигнуло — или показалось. Он открыл глаза. Потолок. Трещина. Камень.

Кунь-Лунь был целью. Не ближайшей — ближайшей была она, за стеной, за тринадцатой дверью. Но Кунь-Лунь был тем, что давало смысл всему остальному. Побег без цели — это бегство. Побег с целью — это операция. А на войне ему довелось проводить их, и не одну.

И дальше — горы. Тибет. Портал, который открывается на день. Город, где время течёт иначе. Мастер, который учит. Дракон, которого нужно победить. Сила, которая может и не проснуться. Мир, в котором нет гарантий.

Он открыл глаза. Трещина на потолке была на месте. Но он смотрел не на неё. Он смотрел сквозь стену.

«Я иду. Не ей. Не себе.»

Каждый день — ещё одна деталь. Каждый день — ещё один шаг. Верстак заполнялся, и механизм, который он собирал, ещё не имел названия, но уже имел назначение.

И важно было не сдаться, не поехать кукухой. Он иногда ловил себя на мысли, что стал меняться. Незаметно для себя, постепенно, даже его, казалось бы, повидавшего жизнь, эта ситуация подтачивала. Он успокаивал себя логикой, но сам же уже боялся растворить человека в логике, стать просто механизмом с набором функций. Это пугало, но как с этим справиться, он пока не знал.

Его повели не утром. Обычно за ним приходили на рассвете — шесть пар ног, тот же ритм, тот же коридор. Сегодня пришли ночью. Три пары. Он проснулся сразу, слишком необычно было слышать кого-то в это время. И ритм движений был другой: быстрее, жёстче, без привычной паузы у двери, когда надзиратель проверял замок. Дверь просто открылась, и голос сказал:

— Вставай.

«Приехали… Кажется, пипец котёнку.»

Дакен встал. Не потому что приказали. А потому что нутром почувствовал и понял: отказ будет стоить дорого. Но не ему. Ей.

Он не знал, откуда пришла эта уверенность — не из слов, не из жестов. Из окружения. Из того, как холодные пятна на стенах стали гуще за последние два дня, как лампы в коридоре мигали чаще, как стражники у его камеры сменились на незнакомых: не местная охрана, а кто-то старше, из внутренней структуры. Что-то готовилось, и он был частью этого.

Коридор был тот же: семнадцать шагов до поворота, направо. Но сегодня повернули налево. Впервые за пять лет — налево. Дакен отметил и не подал вида. Левый коридор, нижний уровень. Тот, который не патрулировался. Тот, за которым — она.

Дакен лихорадочно, но одними глазами — рыскал, запоминал, анализировал. Он искал хотя бы намёк, чтобы понять, что их ждёт.

Лестница вниз. Двенадцать ступеней, не девять, как к тренировочному залу. Стены здесь были старше: блоки крупнее, швы шире, и холодные пятна не просто ощущались — их было видно. Едва заметный синеватый налёт, будто камень покрылся инеем, которого не касалось тепло. Магия. Та самая, которую он с первого дня называл «сквозняком, который не сквозняк». Здесь она была не фоном, а стенами. Дышала.

Ещё один поворот. Дверь — деревянная, тяжёлая, с железными полосами, она пахла чем-то странным, чем-то, от чего волосы на затылке начали вставать дыбом. За ней — свет. Не мерцающий, как лампы в коридоре, а ровный, оранжевый, но какой-то мёртвый. От него шло ощущение — словно оказался на рентген-аппарате. Проникающее и пугающее.

Дакен шагнул внутрь.

Зал был круглым. Небольшой — шагов двадцать в диаметре, — но потолок уходил вверх, теряясь в темноте, и от этого пространство казалось бездонным. Стены — камень, но не голый: на них были вытравлены символы, которые Дакен узнал не по значению, а по ощущению. Те же символы, что на пластине в покое Ромулуса, которые он видел однажды, мельком, через приоткрытую дверь. Символы Зверя. Они не светились — они глушили. Звук, тепло, мысль. Всё, что входило в зал, оседало, как пыль.

В центре — постамент. Каменный, низкий, с углублением, в котором лежал клинок. Не тренировочный деревянный меч, не короткий клинок стражника. Другой. Тёмный, будто вырезанный из тени, с рукоятью, обмотанной чёрной тканью. Дакен не знал, из чего он сделан, но тело знало, что это не сталь. Слишком лёгкий для размера, слишком матовый для металла. Он вспомнил — из другой жизни, с дивана и ноутбука, — клинки Мурамасы? Нет, не то. Другое время, другая мастерская. Но принцип тот же: оружие, которое режет не только плоть.

У постамента стоял «Палец». Без маски — впервые Дакен увидел его лицо. «Хмм. Тоже азиат. Взгляд липкий, как у моего начфина, словно я ему задолжал.» Мураками. Георгий узнал его — из всех Пальцев Руки, которых он помнил по комиксам, только этот японец подходил под описание. Худое, сухое, с глазами, которые не сверкали, а впитывали. Не злые. Не добрые. Пустые, как экран выключенного прибора. За ним — четверо ниндзя. Чёрные доспехи, безликие, неподвижные. Инструменты.

А у колонны, в трёх шагах от постамента —

Она.

Итсу стояла. Не сидела, не висела на цепях, не лежала — стояла. Прямо, как на встречах у щели, когда решила, что не будет гнуться. Двое ниндзя по бокам, стояли на расстоянии вытянутой руки, как часовые. Она была в своей одежде — не чёрной форме Руки, а в том, в чём её привезли десять лет назад: выцветшем, залатанном, но своём. Это тоже был знак. Они не сломали её настолько, чтобы она надела их цвет.

Дакен посмотрел на неё, и тёплое пятно вспыхнуло. Не ровно, не мерно — рвано, как сердце, которое пропустило удар. Она посмотрела в ответ. Глаза в глаза. Три минуты у щели раз в две недели — и вот сейчас, в этом зале, впервые за пять лет без перегородки. Он видел её целиком: похудевшую, с проступившими ключицами и запястьями, которые стали тоньше, чем он помнил. Но спина — прямая. Подбородок — поднят. Красивая. Как мужчина он понимал отца — в такую трудно не влюбиться. Страх в её глазах отсутствует, она злится.

И Дакен понял: её привели как рычаг, чтобы, если придётся, надавить на него.

В центре зала, на коленях — третий участник. Маг.

«Ведь маг же? Если по шмоткам судить. Ну или какой-нибудь монах Шаолиня.»

Дакен никогда не видел мага Камар-Таджа вживую. В прошлой жизни — на экране, в кадрах фильма, в картинках комиксов. Там они выглядели эффектно: мантии, кольца, искры. Здесь — человек на коленях, с руками, связанными за спиной чем-то, что не было верёвкой. Тёмный материал, будто лента из тени, обвивал запястья и предплечья, пульсировал в ритме, который не совпадал ни с сердцем, ни с дыханием. Подавитель? Блокиратор? Дакен не знал точного названия, но видел результат: маг не колдовал. Глаза — открытые, ясные, но не светились. Руки — неподвижные. Силы — нет.

Маг был не стар. Лет тридцать пять, может сорок. Европейское лицо, тёмные волосы, короткая борода. Одежда — не мантия, а обычная, дорожная: потёртая куртка, штаны, ботинки. Как в фильмах про восточных мастеров.

Его поймали в пути, не в Камар-Тадже. Заметили, схватили, привели. Для Руки поймать мага Камар-Таджа — редкость и показатель силы. Для Дакена — первый контакт с миром, о котором он знал лишь понаслышке.

Он осмотрел мага, как осматривал механизмы в прошлой жизни. Руки связаны — не освободится сам. На поясе — пусто. Кольца сняли. Но материал, который связывает руки, покрывает только запястья и предплечья. Пальцы — свободны. Если маг сможет пошевелить пальцами и если у него будет кольцо…

Дакен перевёл взгляд на ниндзя. Четверо. Двое у Итсу, один у двери, один у постамента. У того, что у двери, — короткий клинок на бедре, рукоятью назад. У того, что ближе к Итсу, — на поясе, между сегментами доспеха, что-то маленькое, металлическое. Два кольца, соединённых вместе.