Она смотрела на него и считала встречи. Не по числам — по лицу. По тому, как оно меняется.

К семи годам он вырос. Когда вставал у щели, глаза были на уровне её глаз. Она заметила первой. Протянула руку — и он дотянулся. Кончики пальцев коснулись кончиков. Коротко, почти невесомо, но внутри вспыхнуло — перехватило дыхание. Она улыбнулась. Один раз. Тихо. Без слов.

«Кожа. Тёплая, сухая. Пальцы — тоньше моих, хотя мои — детские. Мало ест. Но не сдалась. Чувствую — не сдалась. Значит, мне вообще стыдно жаловаться. Не жалуюсь. Злюсь. Это разные вещи».

Стражник кашлянул. Время.

К восьми встречи стали короче. Не по таймеру — по содержанию: слова закончились давно, а молчание имело один вариант. Но каждый раз Итсу смотрела на него и оценивала глаза. Видя ровное, тёмное спокойствие — кивала: держишься. Хорошо.

«Держусь. Хотя иногда хочется выть. Но ты киваешь — и я знаю: правильно. Дальше».

К девяти стал выше неё. Странно. Неправильно. На секунду мигнуло не теплом — горечью. «Мне девять. Я уже выше. Должен сидеть у неё на руках, а не смотреть сверху вниз через щель в доске. Это неправильно. Это просто неправильно. И тот, кто это придумал, — заплатит. Когда-нибудь. Не знаю когда. Но заплатит».

Ребёнок, который выглядел как подросток: жилистые руки, шрам над бровью, волосы в лицо. Она — женщина в каменном мешке, тоньше и бледнее, чем пять лет назад. Но глаза живые. Только потому, что эти встречи были единственным, что их оживляло.

В камере лежал и считал. Не шаги. Не двери. Патрули.

«Шесть пар ног, смена каждые четыре часа. Два коридора обходят, один — нет: левый, нижний, от зала до её двери. Почему? Либо там нечего стеречь, кроме неё. Либо — другая система. Холодные пятна на стенах. Чувствую, когда прохожу. Не сквозняк — отличу. Не влага — тоже. Что-то другое. От чего хочется идти быстрее. И что не могу объяснить. А то, что не могу объяснить, — бесит. Потому что если не понимаю — не могу учесть. А не могу учесть — не могу контролировать. А не могу контролировать — значит, кто-то сильнее меня решает, что будет. Ненавижу».

Повернулся на бок. Стена. Там, глубже и ниже — коридор, который не патрулируют. И она.

«Оружие. В зале: шесты, мечи деревянные, цепи. В коридорах: ничего. У стражников: клинки на бедре, рукоятью назад, для прямого хвата. Ближний бой. Ближе двух шагов — достанет. Дальше — нет. Это — моё. Это можно использовать».

«Выход. Не знаю, где. Не знаю, сколько до поверхности. Но вентиляция снизу вверх, воздух сырее внизу. Значит — глубоко. Выход — наверху. Значит — через всё. Через патрули, клинки, холодные пятна, двери, которые ещё не считал. Через всё — с ней».

Плана не строил. Не хватало деталей. Но он складывал всё, что узнавал, — эту сюда, эту сюда, эта пока не подходит — отложим. Когда деталей станет достаточно, сборка произойдёт сама. Так работало всё, что он когда-либо делал. В другой жизни. Которая не закончилась — просто сменила форму.

Одно знал точно. Так же точно, как знал, где она. Один не побегу. Либо оба, либо никто.

«Не план. Условие. Единственное, которое не обсуждаю. Ни с собой, ни с кем. Хоть с дедушкой Ромулусом лично».

Тёплое пятно горело ровно. Не торопил. Делал то, что умел: тренировался, запоминал, ждал, злился.

Каждый день — ещё одна деталь. Каждый день — ещё один шаг ближе к ней. Каждые две-три недели — три минуты у щели, десять сантиметров дерева, которые однажды перестанут существовать.

Куски складывались постепенно. Они приходили как обрывки радиосигнала: то ясно, то в шуме, и ты не понимал: то ли ловил волну, то ли придумывал её.

Первый обрывок пришёл на втором году, когда он услышал, как Длинный разговаривал с молодым бойцом в коридоре. Он даже не подслушивал — просто шёл мимо, а акустика каменных стен работала как рупор. Длинный говорил тихо, но чётко:

— …доложить «Пальцу». Если он сочтёт, что материал готов, переводим на следующий уровень.

«Палец». Не «командир», не «начальник». «Палец». Он отметил это и отложил. Деталь на верстак.

Второй обрывок пришёл на третьем году, когда старший проводил ритуал после тренировки. Дакена туда не звали, но он увидел через приоткрытую дверь: бойцы стояли на коленях в кругу, а в центре горел огонь, который не был огнём. Он не дышал, не двигался, он просто был, как нарисованный, и от него шёл холод, а не тепло. Старший произносил слова на языке, которого Дакен не знал, и бойцы отвечали хором, и в их голосах не было покорности, а было что-то хуже: жажда.

«Похоже, в столовой давали особенные грибы сегодня, вон их как торкает»

Он отошёл от двери. Не потому что испугался. Тело само среагировало раньше головы, это был базовый, глубинный инстинкт: не сейчас. Не стой. Не смотри.

«Интересно. Огонь, который не горит. Холод, который идёт изнутри. И люди, которые это пьют, как воду. Как это работает — я без понятия. И понимать не хочу. Пока. Отметил. Отложил. Верстак».

Деталь на верстак. Холодный огонь. Ритуал. Жажда.

Третий обрывок пришёл на четвёртом году, когда ему впервые назвали имя человека, который всем этим управлял. Не в лагере — над лагерем. Стражник сказал другому стражнику, думая, что Дакен спит:

— Ромулус недоволен. Слишком медленно.

Ромулус.

«Имя легло на верстак, и всё вокруг него застыло. Пазл, сука, взял и сошёлся. Мозг словил синий экран от узнавания.»

Георгий — это он. Весь, целиком. Тот, кто читал комиксы. Тот, кто спорил на форумах. Тот, кто сейчас лежит в камере и понимает: читал про людей, которых считал выдуманными, а в итоге оказался одним из них.

Ромулус. Росомаха. Дакен. Итсу. Рука.

Он лежал в камере и смотрел на трещину в потолке, и впервые за четыре года внутри поднялось что-то, что не было тёплым пятном и не было тёмным течением. Третье. Холодное, ясное и паршивое. Страхом это не было — страх он узнал бы. Это было понимание: ты попал в такое, из которого по своей воле не выходят.

Он знал, где он.

Нет. Он знал, в какой вселенной он был.

Факты складывались в картину, которую он узнавал, как узнаёшь лицо на фотографии, виденное тысячу раз, но никогда — вживую.

Рука. Орден ниндзя. Пять Пальцев — пять фракций, которые друг друга терпят, потому что сверху сидит кто-то, кого все боятся. «Как пять цехов на заводе, где каждый начальник хочет забрать чужой бюджет, а директор всех ненавидит. Знакомая схема. Только вместо директора — демон. Зверь Руки. Ему приносят живых — режут на алтаре, он пьёт их души и награждает адептов. Мёртвых — оживляет, и они служат. Красиво, конечно. Только я на этот контракт не подписывался».

Холодные пятна на стенах, которые он чувствовал с первого дня. Не сырость. Не сквозняк. Магия Зверя, которая просачивалась сквозь камень и оседала в воздухе, как иней. Ритуал с холодным огнём — не костёр, не фокус. Это суть Руки. Они убивали, но не просто убивали. Забирали тепло, забирали жизнь, забирали человечность и отдавали Зверю. А Зверь давал взамен пустоту, замаскированную под силу.

Пять Пальцев. В одних версиях — пять лидеров, каждый со своим доменом. В других — пять еретиков, изгнанных из Кунь-Луня, города в горах, который существует в карманном измерении и появляется на Земле раз в пятнадцать лет. Пять учеников, которые хотели использовать ци для бессмертия, а не для исцеления. Их выгнали. Смириться они не смирились. Они стали пятью пальцами Руки. «Каждое название, каждая деталь, которую я слышал в лагере, ложится в эту схему, как деталь в механизм. Щёлк, щёлк, щёлк. Бл**ь. Это — оно».

Дальше у нас «весёлый дедулька» Ромулус. Существо, которое утверждало, что живёт тысячелетиями. Мутант, который назвал себя первым из «Люпинов» — людей-волков, произошедших от волков, а не от обезьян. «Потом выяснилось, что это ложь, но ложь, которая работала. Ромулус манипулировал Росомахой десятилетиями, а может, и веками. Стоял за программой "Оружие ИКС". Натравливал Логана и Саблезубого друг на друга. Крал детей и выращивал из них оружие. Забрал Дакена из чрева Итсу. И вот тут я бы остановился: это — не про меня? Это — про меня. Буквально про меня».