Георгий Анатольевич Мехнецкий не любил пафосных слов про «настоящих мужиков». Он считал, что настоящий мужик — это тот, кто утром заводит машину, потому что надо отвезти детей в школу, потом идёт на смену, чинит то, что сломалось, и вечером успевает прикрутить полку, пока жена режет салат. Вот это и была его жизнь. Если исходить из поговорки, где краткость — сестра таланта, то всё сказано. Но жизнь человека в двух словах не опишешь.

При этом он, как и любой живой человек, имел свои увлечения. Среди них было много всего: и различные гаражные поделки — а будучи по образованию инженером-универсалом, он справлялся с ними легко, — и спорт, которому он тоже отдавал должное. В молодости он серьёзно занимался кикбоксингом — это помогло попасть в разведку во время срочной службы. Иногда он ковал, иногда собирал что-нибудь особенное, воплощая идеи из прочитанных книг.

Да, читать он любил — много и разного, в основном фантастику. С появлением красочных фильмов от Marvel дошёл и до фанфиков. Самое сложное было — совмещать увлечения с семейной жизнью и работой.

Что такое инженер-универсал? О, это, как говорили многие его преподаватели, значит уметь всё: от работы со сваркой до токарных работ. Правда, освоить всё на должном уровне не хватит и целой жизни. Так оно и получилось, однако Георгий не жаловался. Да, увы собрать космический корабль он не мог, зато с вещами попроще справлялся легко. Знания у него были практически в любом направлении, а по необходимости он их просто углублял.

К моменту, изменившему всё, ему было пятьдесят. Не старик, но уже с сединой на висках и с такой усталостью в плечах, которая не от тяжёлой работы, а от того, что слишком много лет он был опорой для близких. Он работал инженером-механиком на заводе, где делали гидравлические узлы для спецтехники. «Очень сложные и крутые штуки собираю», — так он шутил, когда спрашивали, чем занимается. На деле там не было романтики, зато была точность: ошибка в полмиллиметра — и узел потечёт, а машина встанет. Георгий работал без ошибок, за что его ценили.

За пятьдесят лет жизни он многого добился — и всё своим трудом. Жильё у них было обычное: трёхкомнатная квартира в панельном доме, с балконом, на котором зимой намерзает лёд, а летом сушится бельё. А его особой вотчиной была соединённая из трёх боксов мастерская-гараж, где он частенько пропадал, реализуя очередную фантазию. Из-за этого в прихожей квартиры всегда пахло не только едой, но и чуть-чуть машинным маслом: Георгий иногда приносил домой мелкие детали, чтобы доделать их, когда на работе не успевал. Или тащил из гаража какие-нибудь мелочи, поковырялся с ними — и потом спится крепче.

Жена, Лена, работала бухгалтером. Спокойная, собранная, она держала в голове все счета, сроки и дни рождения родственников. А главное — была любящей и понимающей женщиной и не пилила мужа за его причуды. Когда подруги спрашивали её: «Да как ты ему позволяешь таскать домой железки всякие?», она спокойно улыбалась и говорила: «Пусть лучше железо, чем бутылки, как у ваших».

Старшему сыну, Паше, было шестнадцать. Он уже смотрел на отца как на человека, у которого есть чему поучиться, но стеснялся это показывать. Подросток — этим всё сказано: извечная проблема отцов и детей. Вроде бы родные люди, а полного понимания пока не достигали. Младшая, Катя, была восьмилетней вихревой стихией: она влетала в комнату, обнимала, тут же забывала, зачем пришла, убегала, возвращалась, просила бутерброд, снова обнимала и опять убегала. Георгий обожал эту её бесконечную энергию, хотя и уставал от неё — чего уж там.

Он помнил утро того дня так, словно оно было снято на старую плёнку: чёткое, но с зернистостью. Лена торопилась — проспала на пять минут. Катя капризничала, что бутерброд не такой, как вчера. Паша молча доедал, уткнувшись в телефон. Георгий стоял у окна, подгонял детей, накрученный женой, пил крепкий чай и смотрел, как дворник сметает жёлтые листья. Всё было привычно, обыденно — как обычно.

А потом начался полный сумбур: реальность расплывалась, будто с великого бодуна, все в тумане. Автобус, на котором ехали Лена и Катя, попал под атаку дронов на перекрёстке у старого моста. Георгий узнал об этом не сразу. Сначала ему позвонили с завода: «Георгий, ты где? Тебе звонили». Потом раздался звонок от Паши — дрожащим голосом: «Папа, мама и Катя… Автобус… Срочно приезжай!»

Когда он добрался до места, там уже стояли машины экстренных служб, мигали огни, а толпа людей толпилась за ограждением. Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то пытался прорваться сквозь кордон. Георгий не кричал. Он просто стоял и смотрел на искорёженный автобус, и внутри у него всё сжималось так, что дышать было тяжело. Он считал себя атеистом, но в тот момент молился всем богам, какие только всплывали в голове, — лишь бы они выжили, лишь бы с его близкими всё было нормально. Да, это было эгоистично, но кто в такой ситуации думал бы иначе?

Лену не спасли: она погибла мгновенно. Катя выжила, но была в коме. Врачи говорили про кровоизлияния, про отёк мозга, про необходимость операции — и про деньги. Операция была сложной, её могли сделать только в какой-то новой больнице в столице, и стоила она столько, что Георгий даже не смог сразу осознать эту цифру вслух.

Домой он приехал уже поздно, и там, разумеется, было тихо. Паша сидел на кухне, смотрел в одну точку и уже не плакал. Георгий сел рядом, положил руку ему на плечо. И впервые в жизни не знал, что сказать. Жизнь никак не подготовила его к такому. Слова «всё будет хорошо» звучали бы как издевательство и откровенная брехня, поэтому он сказал:

— Я достану деньги, слышишь? Катя будет жить. Любой ценой. Сынок, но мне нужна твоя помощь. Ты должен пожить с дедушкой и бабушкой, пока я буду добывать денежку. Мне придётся уехать. Пока меня не будет, ты должен стать опорой для Кати. Справишься?

Пашка поднял на него заплаканные от горя глаза, в которых читалось: «Я боюсь». На слова у него явно не было сил, и парень ничего не ответил — лишь твёрдо кивнул. Георгий кивнул ему в ответ, крепко обнял.

— Я очень надеюсь на тебя, сынок. Всё будет нормально. Мы справимся.

На следующий же день Георгий пошёл в военкомат. У него была срочная служба в разведке, хорошая характеристика, опыт работы с техникой — и, главное, он не боялся. Он не хотел быть героем. Он хотел денег. Контракт давал выплаты, подъёмные, ежемесячные начисления. Этого должно было хватить на операцию. А если нет — значит, он будет воевать дальше, пока не наберёт нужную сумму.

Но была ещё одна причина, о которой он не говорил даже себе вслух, — месть. Холодная, тяжёлая, как кусок свинца в груди. Боль будто пронизывала всю его внутреннюю суть. Он не знал, кто именно выпустил тот дрон, кто отдал приказ, кто просчитал траекторию и зачем вообще это делать. Но он знал, что где-то есть люди, которые делают такие вещи, — и он хотел оказаться там, где эти люди становятся целью.

Служба началась быстро. Его взяли в инженерно-сапёрную группу: разбираться с техникой, ставить заграждения, разминировать, иногда сопровождать колонны. Здесь было много таких же мужчин — тех, кто кого-то потерял. Поэтому он не выделялся: работал чётко, без лишних слов, и вскоре стал тем, на кого все оглядывались, когда что-то шло не так. «Мех разберётся», — говорили про него.

Время шло, боль потери, конечно, не ушла — она лишь стала слегка приглушённой. Сын понемногу оживал: они часто переписывались и созванивались, и Паша очень просил, чтобы отец вернулся. Но самое главное — деньги помогли дочке: она шла на поправку, и это грело душу.

Однажды колонна попала в засаду. Они шли по узкой дороге между холмами, когда с высоты ударили из гранатомётов. Машины горели, люди разбегались, кто-то выкрикивал приказы, кто-то просто звал на помощь. Георгий пытался вытащить водителя из загоревшейся машины, когда рядом рвануло.