Когти с чавкающим звуком рванулись наружу, а вместе с ними и внутренний хищник — злой, предвкушающий бой. Джеймс не стал его сдерживать. Впервые за годы не стал.

Первого ниндзя он поймал когтями в горло, когда тот попытался нанести удар, — проворачивающее движение кистью. Горло хрустнуло, и тело обмякло так быстро, что Логан даже не успел почувствовать удовлетворение. Он уже поворачивался к следующему.

Второй и третий пришли одновременно — справа и слева, с клинками на разных уровнях: один метил по рёбрам, другой — по бёдру. Джеймс ушёл от одного, но не от другого: меч вошёл ему в бок, и он почувствовал, как лезвие задело печень. Исцеляющий фактор уже стягивал рану, но кровь хлынула, и на секунду мир стал белым.

Он ответил. Когти — одному по лицу, сверху вниз, через глаза. Тот закричал и упал, и из его головы хлынуло, как из разбитой посуды. Второй отскочил, но недостаточно: Логан поймал его за ногу, дёрнул на себя и вскрыл живот от паха до грудины одним движением. Кишки вывалились в мокрую траву, и ниндзя ещё дышал, когда Логан уже двигался к следующему.

Четвёртого он убил просто — ударом головы в лицо, ломая маску и кости под ней, а потом добил когтями в горло. Грязно, да, но на эстетику времени не было. Пятый попытался зайти со спины — Логан услышал его, потому что тот дышал. Один вдох. Он развернулся и перерезал ему трахею так, что кровь брызнула ему на лицо — горячая и липкая.

Шестой, седьмой, восьмой — они не кончались. Он резал, рвал, ломал, и тела падали вокруг него, но их было слишком много. Ему наносили раны: меч по спине, тупой удар в почку, клинок по бедру до кости. Раны заживали, но каждое новое отверстие стоило секунды, а секунд становилось всё меньше. Его рубили как дерево — не одним ударом, а множеством мелких, каждый из которых не смертелен для него, но ослабляет и выматывает.

К десятому он был изрезан так, что куртка висела лохмотьями, а тело под ней представляло собой сплошные раны, которые затягивались и снова открывались от движения. Он чувствовал, как рёбра трещат под ударами, как правое плечо перестаёт слушаться: меч перерубил сухожилие, и оно срослось, но криво. Левый бок горел, потому что его пырнули дважды в одно и то же место, и регенерация уже словно бы путалась, не зная, какую рану латать первой.

Он дрался отчаянно, надеясь дать время — дать Итсу шанс уйти. Он орал ей: «Уходи, беги!» — но голос тонул в стали и чужом дыхании.

Но Итсу решила иначе. Она вышла из дома с коротким мечом в руках — спокойная и злая, полная решимости биться за их счастье, за их будущее. И в этот момент всё сломалось.

Ниндзя не стали её убивать. Они окружили её так, чтобы Логан видел её, но не мог до неё дотянуться. Между ними выросла стена из теней и стали. А потом к сцене присоединился Ромулус — высокий, выше Логана, массивный и широкоплечий. Волосы длинные, тёмные, с лёгкой проседью; на руках — крупные браслеты, полностью покрывающие предплечья, из странного металла. Он выглядел словно спустившийся из дворца император в дорогих одеждах, с надменным лицом. Ромулус вышел из‑за деревьев не спеша, как будто пришёл на чаепитие.

— Ты думал, что спрятал её, — сказал он, глядя не на Логана, а на Итсу. — Ты думал, что дыра на отшибе и тайна — это защита?

Логан зарычал. Не по‑человечески: звук вышел из того места, где зверь жил всегда, и был не голосом, а вибрацией, от которой у ближайших ниндзя задрожали руки. Когти выскочили снова — те, на левой руке, сломанные в бою, отросли криво и были длиннее, чем нужно. Он рванул вперёд, разрезая двоих на пути: одного по животу, другого поперёк груди, — но его ударили не кулаками и не клинками.

Его ударили тенью — извращённой магией, что даже не принадлежит этому миру. И били они именно по его восприятию. Один из ниндзя сделал жест, и мир на секунду замер. Время не остановилось — оно осело, как пыль. Логан почувствовал, как его ярость стала тяжёлой, как свинец, и не могла сдвинуться с места. Тело, изрезанное, истекающее кровью, зараставшее ранами, которые не успевали затянуться, превратилось в камень. Мышцы окаменели. Когти остановились в воздухе, в сантиметре от горла очередного ниндзя, и не могли двинуться дальше.

В эту секунду Итсу закричала. Девушка, испытывая беспомощность и уже догадываясь, что сейчас случится, выкрикнула его имя так, будто хотела оставить его себе навсегда.

А потом её забрали. Без боя, не напрягаясь: её просто увели сквозь тень. И когда Логан смог снова двигаться — а смог он не через секунду, а через тридцать долгих секунд, каждая из которых была как час, — её уже не было. Остался только запах дыма и ощущение, что он опоздал.

Дом подожгли не для того, чтобы скрыть следы. Дом подожгли, чтобы оставить доказательство.

Магия «Руки» работала тонко, как яд: она не создавала иллюзии, а подменяла реальность на короткий срок. В сгоревшем доме осталось тело. Да, оно было обгоревшим, но достаточно узнаваемым, чтобы Логан, стоя перед дымящимися балками, почувствовал, как земля уходит из‑под ног. Он не хотел верить, но доказательства были слишком жестокими, чтобы их игнорировать: знакомый кулон, кусочек ткани от платья, отпечаток, который мог быть только её.

«Рука» знала, как бить по самому больному: не просто убить, а заставить поверить, что ты опоздал. Что ты не смог защитить. Что тишина, которую ты так ценил, была просто паузой перед ударом.

Логан кричал, разбивал руки в кровь об остатки сгоревшего домика. С рычанием опустился на колени у пепла, провёл рукой по тому, что осталось от крыльца — того самого, которое чинил, — и вновь почувствовал, как ярость не даёт ему дышать. Как кровь в венах закипает от коктейля из гормонов. Мысли в голове метались, хищник внутри требовал крови. Он забрал его женщину. Нужно его найти и стереть с лица земли, даже если для этого придётся разобрать этот мир по кирпичику.

И никто из тех, кто устроил этот спектакль, не понимал одной вещи: Логан был не просто охотником, который ищет след. В его сути жил хищник, не знающий пощады, и сейчас у него вырвали одну из цепей, что его сдерживала. Он этого точно не забудет и точно отомстит. Это лишь вопрос времени, а его у него много.

Пещера в глубине лагеря «Руки» была устроена так, чтобы внушать покорность одним своим видом: низкий потолок, стены, будто сжимающиеся к центру, и свет, падающий из узких прорезей сбоку — так, что лица оставались в полутени, а глаза сверкали. Архитектура как оружие. Красиво, если задуматься.

Ромулус стоял у каменного постамента, где лежала тонкая пластина с вытравленными символами — артефакт, через который магия «Руки» подменяла реальность, стирала следы, лепила иллюзии. Он коснулся её, и по камню пробежала рябь, будто по воде от брошенного камня. Жест был ленивый, привычный — как если бы он потёр старую монету в кармане.

Перед ним, ровно в трёх шагах, замер «Палец» — один из старших командиров. Чёрные доспехи без украшений, но каждый шов, каждый сегмент — инструмент: броня гасила звук, искажала силуэт, сбивала фокус. Голова чуть наклонена — демонстрация дисциплины, не поклона.

— Её дух крепок, — сказал «Палец». — Дай ей щель для надежды — станет угрозой.

— Она беременна, — ответил Ромулус, не отрывая взгляда от пластины. — Клетка здесь ни к чему. Мы будем держать её смыслом. Пусть видит ребёнка. Пусть знает, что он жив. Это станет её тюрьмой надёжнее решёток. Пока она думает, что может его спасти, она будет послушна. А если решит бунтовать — покажем, как легко этот смысл стереть.

«Палец» склонил голову, принимая логику.

— Какую роль ты хочешь от неё как от матери?

— Приманка и якорь, — Ромулус шагнул к краю постамента, и тень легла на лицо, делая черты резче. — Я хочу, чтобы он чувствовал её любовь — но пусть она всегда будет вне досягаемости. Любовь, до которой нельзя дотянуться, становится топливом. Она будет тем, ради чего он захочет стать сильнее. И тем, что сломает его, если он ошибётся.