Шоу‑Лао кивнул. Посмотрел на Кая.

— А ты?

Кай подумал, недолго. Всего пару секунд, может, три. Он подумал о Тэо, который отдал всё, чтобы они прошли. О камешках, которые прыгали по воде. О словах на свитке, который Тэо ему давал в храме: «Путь начинается с шага».

— Я готов, — сказал он. Голос был хриплым, мокрым, и звучал как у мальчишки, который только что ревел, и это было честно. — Только…

— Что?

— Скажите мне его имя. Полное. Тэо… он никогда не говорил, как его зовут полностью.

Шоу‑Лао помолчал. Потом:

— Тео‑Шен. Мастер Тео‑Шен, из Камар‑Таджа.

Кай закрыл глаза. Повторил шёпотом:

— Тео‑Шен.

Имя легло внутрь, как последний камешек в карман. Тот, который не бросают в воду, а носят с собой, чтобы помнить.

— Хорошо, — сказал он и открыл глаза. — Я готов.

Шоу‑Лао встал. Взял посох. Остановился в дверях, не оборачиваясь.

— Отдыхай. Завтра я приду за тобой. И не вздумай вставать раньше, чем разрешит Цзинь. Она не я, она будет ругаться.

Кай почти улыбнулся, почти. Уголок губ дрогнул, но не поднялся — не сейчас, не сегодня. Но он знал, что завтра, или послезавтра, или через неделю — поднимется. Потому что здесь, в Кунь‑Луне, на тёплом золотистом камне, в городе, построенном из обломков инопланетного корабля, было кому поднять его.

Итсу протянула руку через промежуток между циновками, мальчик взял её. Они лежали так, держась за руки, как двое, которые прошли через дверь и остались живы, и впереди было всё: тренировки, испытание, путь, который только начинался. А позади, за закрытым порталом, на скале с видом на горы, остался человек, который держал дверь до конца.

Кай не забудет. Это не обещание. Это просто факт. Как камень под спиной. Как рука матери в его руке. И имя в памяти: Тео‑Шен.

Шоу‑Лао пришёл на рассвете.

Кай не спал. Он лежал на циновке, смотрел в потолок и считал трещины на балках. Сорок три. Сорок четыре, если считать ту, которая раздваивалась у стены. Он считал их четыре раза, и каждый раз получалось сорок четыре, и это было хорошо, потому что цифры были единственным, что не болело.

Тело за ночь перестало гудеть и начало ныть — по‑другому, тоньше, как будто боль сменила регистр и теперь играла на высоких нотах. Рёбра двигались. Не свободно, но двигались. Руки слушались. Он дважды сжал и разжал кулаки, проверяя, и забинтованные пальцы слушались, хотя правый мизинец отзывался тупым «нет», как будто не был уверен, что хочет работать.

— Вставай, — сказал Шоу‑Лао от двери. Негромко. Он вообще не делал ничего громко. — Цзинь сказала, что можешь. Если она разрешает, значит, можешь.

Кай сел. Голова качнулась — не сильно, но достаточно, чтобы понять: равновесие ещё не вернулось. Он подождал три секунды, пока комната перестанет плыть, и встал. Ноги держали. Камень под ступнями был тёплым, и от него шла вибрация — едва заметная, как пульс, который бился не в теле, а в полу.

— Ешь. Потом идём.

На столе у двери стояла миска с кашей и кружка чая. Каша была простой — рис с чем‑то зелёным, что пахло не травой, а скорее землёй, но доброй землёй, из которой ростки лезут, а не та, в которую закапывают. Чай — тот самый, который он пил вчера: тёплый, без вкуса, но с запахом, которому он так и не нашёл названия.

Он ел. Шоу‑Лао ждал. Не садился, не прислонялся к стене — просто стоял, и посох в его руке был неподвижен, как вкопанный. Кай ел и думал: он не спрашивает, как я себя чувствую. Не проверяет. Просто ждёт. Это хорошо или плохо?

Не знаю. Может, и то, и другое.

Каша кончилась. Чай — тоже. Кай поставил кружку, вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел на Шоу‑Лао.

— Готов.

— Нет, — сказал Шоу‑Лао. — Но это не важно. Идём.

Они шли по городу.

Кай видел Кунь‑Лунь впервые — по‑настоящему, не сквозь боль и темноту, а глазами, которые работали.

Город был странным. Не странным‑уродливым, а странным‑красивым, как механизм, который собирал не архитектор, а тот, кто понимал, что это такое, но думал иначе. Улицы — узкие, но не давящие, шли не прямо, а по дугам, которые изгибались так, будто повторяли линии тока чего‑то невидимого. Стены домов были из камня, но камень был не целый, а слоистый: тёмные пласты перемежались светлыми, и в свете — том самом, золотистом, который шёл не от солнца и не от ламп, а от чего‑то, что было встроено в сам город, — слои мерцали, как рыбья чешуя.

Люди были. Немного. В основном — шли, не торопясь, и каждый, кто проходил мимо, чуть замедлял шаг, когда оказывался рядом с Шоу‑Лао. Не кланялся — просто замедлялся, как будто признавал: здесь идёт кто‑то, чей ритм важнее твоего.

Кай смотрел и считал. Двенадцать человек за пять минут. Девять — в тёмных одеждах, трое — в светлых. У двоих на запястьях браслеты из того же слоистого камня, из которого были стены. У одной — женщины с короткими волосами — на левой руке узор, который шёл от запястья до локтя: тонкие линии, как схема, как разводы на плате, но живые, потому что они двигались, едва заметно, в такт её дыханию.

— Не пялься, — сказал Шоу‑Лао, не оборачиваясь.

Кай отвёл взгляд. Но запомнил.

Они пришли к зданию, которое Кай сначала не заметил, потому что оно не выглядело как здание. Оно выглядело как скала, которая решила стать комнатой. Стены — камень, но не слоистый, а цельный, тёмный, почти чёрный, и от него шёл холод — не мороз, а прохлада, как в погребе, где хранят то, что должно оставаться неизменным.

Вход был без двери. Просто проём, вырезанный в камне, с краями, которые были не гладкими, а текстурированными — тысячи крошечных линий, выбитых или вырезанных, которые складывались в рисунок, если смотреть издалека, и рассыпались на абстракцию, если подойти близко.

— Внутрь, — сказал Шоу‑Лао.

Кай вошёл.

Комната была круглой. Не большой — шагов десять в диаметре, не больше. Потолок — высокий, теряющийся в темноте, из которой шёл тот же золотистый свет, но здесь он был холоднее, не мёд, а янтарь, и от него по стенам шли тени, которые двигались, даже когда Кай стоял.

В центре зала, на каменном полу, уже ждали. Мастера — пятеро — стояли в круг, каждый на своём месте, и между ними, в воздухе, протянулись тонкие дуги мерцания. Не свет, не дым — что‑то среднее, что‑то, что держало форму без опоры, как будто кто‑то нарисовал круг светом, и свет решил остаться. Кай почувствовал, как волосы на руках встали дыбом — не от страха, а от плотности: воздух внутри круга был другим, гуще, как будто ци, о которой ему говорили, была здесь не абстракцией, а чем‑то, что можно потрогать.

— Сядь в центр, — сказал Шоу‑Лао. Он остановился у входа, не входя в круг. — Сядь и дыши.

Кай сел. Скрестив ноги, на каменный пол, который был холодным, но не враждебно, а ровно: вот температура, прими её. Он принял.

— Что будет? — спросил он, глядя на мерцающий круг.

— Ты будешь помнить, — прозвучало в ответ. Не голос Шоу‑Лао — голоса мастеров, слитые в один, ровный и безличный, как звук колокола, который бьёт не для того, чтобы услышали, а для того, чтобы напомнить: есть нечто важнее звука. — И не прятаться. Не разбирать. Не гнать. Просто помнить.

Кай молчал. Сердце билось то прерывисто, то ровно — он пытался выровнять внутренний ритм. Не думать. Но куда там? Сознание крутилось калейдоскопом: от щенячьего восторга «я в Марвел, я перед мастерами», до решительного «я справлюсь, бывало и хуже». И сразу скатывался в сомнения «справлюсь ли?» и так по кругу.

— А если не смогу?

— Сможешь, — сказал Шоу‑Лао от входа. Его голос был единственным, который Кай слышал отдельно, и в нём не было ни сомнения, ни ободрения — просто факт, сказанный ровно.

«Отставить, не ссать до самого Петербурга!» — с улыбкой подумал Кай. Я человек, не робот. Здесь вряд ли нужен механизм, значит, справлюсь. И успокоился.

— Вопрос в том, что останется после. Закрой глаза. И не открывай, пока не закончится.