Дакен. Сын Росомахи и Итсу. Мутант с фактором исцеления, когтями и способностью манипулировать феромонами. В комиксах — рос без матери, воспитанный Ромулусом как убийца, одержимый ненавистью к отцу, которого считал виновным в смерти матери. Кодовое имя «Дакен» — «бастард», «паршивая собака». Прозвище, которое дали в детстве за смешанную кровь.

Логан. Росомаха. Тот мужик с когтями и характером хуже моего после первого развода. И я — его сын. «Блин. Я читал про него и думал: крутой перс. А теперь "крутой перс" — мой отец. Который думает, что я мёртв. Который понятия не имеет, что я здесь. Который, скорее всего, даже не подозревает о моём существовании. И, честно? Может, и к лучшему. Что хуже — если бы он знал и не пришёл, или если бы он вовсе не знал? Оба варианта паршивые. Но второй хотя бы оставляет его просто незнающим. А незнание — это не вина».

Он лежал и смотрел на трещину, и картина собиралась полностью, как двигатель, в котором все детали наконец встали на места. Но двигатель был не тот, который можно починить. Это был двигатель поезда, который уже сошёл с рельсов.

Он был в мире Марвел. В мире комиксов, а не фильмов — в фильмах хоть юмор есть, спасители, хэппи-энды. Здесь — Дакен, сын, оставленный без защиты, воспитанный монстром, резавший себе лицо, чтобы стать непохожим на Логана, вступавший в Тёмные Мстители и предававший всех, кого знал. Мир, где Итсу убили, и Ромулус вырезал ребёнка из её тела.

Но Итсу была жива. Здесь, за стеной, за тринадцатой дверью. С комиксами это уже расходилось. Значит, либо другая версия событий, либо он сам — фактор, меняющий сюжет. Попаданец в тело персонажа, который в оригинале стал злодеем. Сознание взрослого мужчины, растворённое в ребёнке, которого должны были вырастить оружием.

«Я знаю этот мир. Знаю его правила. Знаю, кто такие "Пальцы", и почему огонь в ритуалах стынет, а не горит. Знаю, что Ромулус — мутант с манией величия, который прятался за чужими спинами тысячелетиями, а не бог. Знаю, что Логан — мой отец, и что он думает, будто я мёртв. Знаю, что Кунь-Лунь существует, и что туда можно добраться, если знать, когда открывается проход. А ещё знаю, что в этом мире возможны сюжеты, рядом с которыми Ромулус — мелочь. Галактус. Танос. Дум. Дормамму. И, мать вашу возьми, даже зомби-вирус. Я читал об этом, сидя на диване с ноутбуком на коленях. Тогда это было развлечением. Теперь — прогнозом». Вот только в отличие от оригинала ни регенерации, ни стильных когтей мне не завезли. Локоть зажил за полдня — ну, может, фактор исцеления просыпается. А может, и нет. Может, это просто детское тело, которое всё быстро чинит. Ставить на мутацию я не могу. И не буду. Значит, работаю с тем, что есть: руки, ноги, голова. Голова — главное.

И это знание, которое в другой жизни было развлечением, здесь было единственным, что отличало его от ребёнка, которого ломали. Потому что ребёнок в комиксах не знал, кто такой Ромулус. Не знал, зачем его тренируют. Не знал, что Кунь-Лунь существует. Не знал, что выход есть. А он — знал.

Но он также знал и другое. В этом мире нет «спасительного появления героя в последнюю минуту». Нет сценариста, который вытащит тебя из ямы. Гарантии, что мутация проснётся вовремя, тоже нет. И правила, по которому добро побеждает, — тоже. В этом мире люди с когтями и регенерацией умирали, и их смерть была концом, а не сюжетным поворотом. Здесь Росомаху убивали клинком Мурамасы, который отменял исцеление. Здесь Саблезубого превращали в зверя, стирая личность. Здесь Дакен в оригинале стал тем, чем его сделал Ромулус, и причина была не в слабости — он просто не знал, что есть другой путь.

Другой путь — был. В этом заключалось его единственное преимущество. Знание. Грязное, некомфортное знание о том, в какую задницу он попал. Сила тут ни при чём. Мутация и тренировки — тоже.

Он сел на лежанке. Трещина на потолке осталась позади, и он впервые за четыре года смотрел вперёд, а не вверх. На стену. За которой была она.

В комиксах Итсу умирала. Здесь — жила. В комиксах Дакен ненавидел отца. Здесь — отца он не знал и ненависти откуда взяться? В комиксах Ромулус победил, сломав ребёнка и сделав из него оружие. Здесь — как теперь подозревал Георгий, он просто разочаровался в «потомке» и ушёл, потому что не увидел того, что искал.

Он не увидел, потому что Дакен не показывал. Прятал? Нет. Показывать было нечего — в том виде, в каком Ромулус ждал. Ярости — не было. Зверя — не было. Слепой, тёмной силы, которую можно направить, — не было. Был обычный ребёнок, из которого оружие не выходило. Выходило другое — способ оставаться человеком, а не оружием.

И Ромулус ушёл. А «Палец» остался. И надзиратели остались. И тренировки продолжились, потому что «Палец» действовал по инструкции, а инструкция говорила: «Обучать. Использовать. Если не получится — списать».

«"Палец" тренирует меня по инструкции. Он и понятия не имеет, что я знаю, кто такой "Палец". Что фракции грызутся между собой. Что Зверь, которому они служат, жрёт их не меньше, чем их врагов. И что где-то там есть чудо-город Кунь-Лунь, откуда их выгнали. Это — не план. Это — чертёж, на котором я вижу все болты, а они — лишь картинку».

Кунь-Лунь. Город в горах, который появляется раз в пятнадцать лет. Монахи учат контролю над загадочной ци — настоящему, не тому ритуальному дерьму, которое он видел через дверь. «Пятнадцать лет. Это долго. Но это — направление. А направление — это уже "идти", а не "ждать"».

В памяти всплывали обрывки альтернативных сюжетов, разговоры на форумах, старые статьи. Дакен в разных линиях доходил до Кунь-Луня. В каноне — нет, в вариациях — да. Но даже если память врала, даже если детали расходились, одно оставалось верным: Кунь-Лунь существовал, и туда можно было добраться. Если не сейчас — потом. Если не напрямую — окольными путями. Но можно.

«Если я смогу туда добраться, я смогу научиться защищать себя, а не ломать. Быть человеком, а не инструментом. Оставаться тёплым, а не становиться холоднее. Звучит, конечно, как манифест с плаката. Только в отличие от плаката, за этим стоят не лозунги, а очень конкретный план: выжить, забрать маму, не дать этому миру сломать нас обоих».

Но до Кунь-Луня было далеко. Сначала нужно было выбраться отсюда. Сначала нужно было понять, как сломать эту машину, не сломавшись самому.

Он встал. Подошёл к двери. За ней — коридор, семь поворотов до тренировочного зала, одиннадцать до его камеры, тринадцатая дверь, левый коридор, нижний уровень. За дверью — она.

Он положил ладонь на металл. Холодный. Но под холодом металла, глубже, дальше, за стенами, за уровнями, за всеми этими людьми в чёрном — тёплое пятно. Её тепло. Оно горело, и он знал: оно не погаснет, пока он держится.

В комиксах Дакен стал монстром, потому что не знал, что можно иначе. Он знал. И в этом была вся разница между персонажем и человеком, который решил не быть персонажем.

После очередной жёсткой тренировки он лежал на потёртой лежанке и собирал в голове факты, всё, что мог вспомнить из когда-то прочитанного, как инженер собирает механизм: деталь к детали, щёлчок к щёлчку. Руки работали отдельно от головы — привычка, выработанная ещё в цеху: пока мозг занят, пальцы разминают запястья, прокатывают каждый сустав, натягивают сухожилия. Левое запястье — три раза в каждую сторону. Правое — то же. Пальцы — по очереди, от мизинца к большому, сжать, подержать, отпустить. Тело занято привычным, голова свободна для главного.

И когда последний фрагмент встал на место, картина получилась такой, что хотелось рассмеяться или выругаться. Он сделал второе — мысленно, беззвучно, потому что стены слушали.

Кунь-Лунь.

Если объяснять просто — а Георгий любил простые объяснения, так как в механике простота означает надёжность, — то Кунь-Лунь это город. Но далеко не обычный, не из камня и бетона, а такой, который существует по другим правилам. Карман в ткани реальности: снаружи — обычный мир, горы, ветер, снег, а внутри — пространство, где время течёт иначе, где люди не стареют, где ци — энергия жизни, которую в обычном мире считают философией — работает как электричество в проводах. Реально, осязаемо, полезно. «Карман в ткани реальности. Красивая формулировка. Я-то думал, карманы только в кошельке и в худшем смысле этого слова.»