Будучи ещё Георгием, ему не особо довелось попутешествовать. И, само собой, он не видел «забугорных» городов раньше. Но по телевизору насмотрелся и не думал, что способен сильно чем‑то удивиться. Однако это для него всё же другой мир, другой язык, другие лица. И как же хорошо, что мама учила его английскому даже упорнее, чем японскому. Он не стал инопланетянином: понимал вывески, слышал обрывки разговоров и узнавал слова.

Кай шёл вдоль берега в европейской одежде из трофейной сумки — тёмные брюки, рубашка, лёгкая куртка. На вид — европеец, может, моряк с проходящего судна. Лицо — смешанное, но в Ванкувере 1971‑го смешанные лица не были диковиной: китайский квартал, японская община, индейцы, белые — все перемешаны. Город не смотрел на лица. Город смотрел на руки — работают или нет.

Он шёл, просто шёл и слушал. Ему нужно было понять, где он, что за район? Знаний о городе ноль. Может, найти где‑то карту? А где? Не видно родной «Роспечати». Ну, отталкиваясь от того, что люди в принципе думают одинаково, надо поискать какую‑нибудь лавку с книжками — там, может, быть и атлас.

Долго плутать не пришлось: на глаза попалась какая‑то сувенирная лавка, где на видном месте лежала карта города.

Выяснилось, что он шёл в сторону Гастауна — старейшего района Ванкувера, как гласила брошюрка в карте. Район назвали в честь Gassy Jack («Гасси Джек») — это прозвище Джона Дейтона, владельца салуна, который в 1867 году одним из первых открыл заведение в этом месте. «Gassy» тут не про газ, а про болтовню: в XIX веке слово gassy в разговорной речи могло означать «болтливый», «любящий поболтать». То есть Gassy Jack — это вроде «Болтун Джек». А «‑town» значит «городок», «район». Получается что‑то вроде «Район Болтуна Джека».

Мостовая из настоящего, старого булыжника, отполированного дождями и ботинками. Викторианские дома — красный кирпич, белые наличники, балконы с резными перилами. В одном месте — фонарь, что интересно, — газовый, не электрический. Район жил: реставрировался, оживал, но ещё не совсем оправился. На углу — паб «The Maple Leaf», из двери — шум, смех, запах пива. Рядом — лавка с антиквариатом, в витрине — старые часы, фарфор, фотография парохода. Через дорогу — кофейня, маленькая, с тесными столиками и запахом, который был узнан до того, как увидел глазами, хоть и ещё не пил в этой жизни, — кофе.

По улице сновали люди. Конечно, совсем не похожие на тех, кого он видел в Японии. Молодые, с длинными волосами, в расширенных джинсах — «клёши», вспомнил он название. Девушки в платках и с бусами. Парни с гитарами и в джинсовых куртках, с повязками на головах. Хиппи. Кай помнил это слово из прошлой жизни и что оно означало, но здесь, в 1971‑м, это было не воспоминание. Это было настоящее — живое, пахнущее сандаловым маслом и марихуаной.

Гастаун был разным, да, собственно, как большинство городов и крупных районов, которых он знал в обеих своих жизнях. На одном конце — реставрированные фасады, туристы, антикварные лавки. На другом — скатывание вниз, к Истсайду. Он почувствовал границу прежде, чем увидел: запах сменился. Пиво — дешевле, пот. Дома — уже не викторианские, а простые, обшарпанные, с заколоченными окнами. Отели — не отели, а ночлежки: «Patricia», «Regent», «Balmoral» — названия на потемневших вывесках, и у входа — мужчины. Старые, молодые, все — с одним выражением лица: усталость и ожидание. Ожидание чего — Кай не знал. Зарплаты, может. Или просто — следующего дня.

Это был скид‑роу, если на местный лад, а по‑нашему — «бедный район». Ванкуверский скид‑роу — знаменитый, как он помнил из прошлой жизни. В 1971‑м здесь жили семь тысяч человек, по большей части — одинокие мужчины. Бывшие лесорубы, бывшие докеры, бывшие моряки. Короче, здесь всё было «бывшее». Бары с дешёвым пивом, миссии — религиозные, с плохой едой и хорошими проповедями, комнаты — по пять долларов в неделю, если повезёт. Он шёл по Ист‑Хастингс и видел: нищета, но не отчаянная. Привычная. Люди здесь не страдали — они существовали. Разница, которую он уловил, потому что сам «существовал» не так давно, не в этом мире, правда, но, спасибо «родному правительству», — существовал.

Был тут и другой интересный райончик. Ванкуверский Чайнатаун — один из крупнейших в Северной Америке, и в 1971‑м его только что объявили «историческим районом», наряду с Гастауном. Кай почувствовал новый переход мгновенно. Запах: утка, соевый соус, имбирь и другие специи, благовония. Улица Пендер — главная артерия Чайнатауна — была узкой, тесной и при этом шумной. Тут надо глаза и на заднице иметь: людская масса вокруг просто бурлила, остаться без гроша — не вопрос удачи, а вопрос времени. Витрины с жареной уткой, висящей на крюках, блестящей лаком. Лавки с травами — сушёные грибы, корни, кора и куча, на первый взгляд, весьма странной хрени, о которой и понятия не имеешь. А ещё тут были клубные дома — ассоциации по фамилиям, по кланам, с красными фонарями у входа и иероглифами на дверях. Иероглифы — китайские, не японские, но он узнавал отдельные. Мама учила его кандзи, пришедшим из Китая. Чайнатаун — это живой организм. Китайские семьи, китайские бабушки с тележками, китайские дети, которые говорили по‑английски быстрее, чем по‑китайски. Но были и старые — те, кто помнил времена, когда здесь нельзя было жить, если у тебя было азиатское лицо. Иммиграционная реформа 1967 года сняла расовые ограничения, и в Чайнатауне это чувствовалось: новые лица, новые языки, новые товары. Не только кантонский — мандарин, иногда вьетнамский.

Кай шёл по Пендер‑стрит и думал. Вот здесь, в этом районе, он не выглядел чужим. Смешанное лицо, азиатские черты, европейская одежда. Мог сойти за хапа — наполовину азиата, наполовину белого. В Ванкувере этого года это не было редкостью. Незаметность — вот что ему было нужно, пока он не разберётся в местных реалиях.

Остров Хонсю, Японские Альпы, одна из древнейших баз «Руки», Зал совета — не каменнаякомнатушка. Этот зал когда-то они задумывали как статусное место. Место где они собирались править человеческими судьбами. Пол из отборного Хиноки (Японский Кипарис) — а поверх татами с темной шелковой окантовкой и золотой нитью искусно вплетенную в узор. Стены покрывала тяжёлая штукатурка темно серого в «массе» цвета, с добавлениями антрацитовых вкраплений и золотой пудры. И Слайдовые панели (фусума) по боковым стенам — массивные, на рамах из тёмного хиноки, покрытые чёрным лаком уруси. Поверх лака — роспись в технике маки-э: золотом по чёрному фону нанесены силуэты — то ли демоны, то ли тени воинов. Роспись видна только под определённым углом, как будто прячется. Сверху Кессонный потолок (гёдан-тендзё) из тёмного хиноки — геометрические квадратные кассеты, каждая окантована планками с тончайшей резьбой. Внутри кассет — тёмно-красный лак с золотыми вкраплениями, что создаёт эффект кровавого мерцания сверху. В центре потолка — бронзовое кольцо с подвешенными цепями, на которых держатся не факелы, а тяжёлые каменные светильники-тора (японские каменные фонари, переосмысленные как подвесные). Свет — тёплый, приглушённый, от масляных ламп тени ложатся чётко и глубоко.

А в центре как олицетворение их власти: Пять мест вокруг центрального камня, расположенных не по кругу, а в форме раскрытой ладони: четыре — по бокам и сзади, одно — впереди, чуть выше остальных. Каждое место — низкое кресло без спинки из чернёного железного дерева, покрытое лаком. Сиденье — тёмный шёлк тёмно-бордового цвета, простёганный. Перед каждым — невысокий столик-поднос из эбенового дерева с железными ножками. На подносе — каменная чаша для сакэ и железный стакан с гербом ордена. У мест старших — Мураками и Александры — спинки всё же есть: в виде вертикальных панелей с резьбой (дракон и птица соответственно), чуть наклонённых вперёд, как бы «нависающих» над сидящим.

Мураками не сидел на своем месте, он стоял у стены. Тело ещё не слушалось, и сидеть было хуже — затекало, ныло, напоминало, что еще три дня назад оно было размазано по камню. Кенджи — стоял у алтаря-камня, в центре и докладывал. Коротко, точно, как механизм — без эмоций.