«Так. Промежуточный вывод: я не умираю, как рассказывали мастера, — подобные случаи уже бывали, в той или иной пропорции. Я не первый и не уникальный. И как действовать, я тоже в курсе».

Собственно, всё очевидно: чтобы навести порядок, нужно действовать через третий — шан‑даньтянь. Сконцентрироваться на «центре разума» было сложнее, чем обычно. Уж больно много за короткий срок с ним случилось — как снаружи, так и внутри.

Пришлось даже подключить «белого», и это помогло. Ящерки вообще его в последнее время радуют. Когда он ещё тогда — после испытания — спрашивал Шоу‑Лау, для чего они, он ответил, мол, всё и ничего. Он тогда был по‑своему прав: на пути его обучения они выполняли разные роли. Эдакий мультитул, но если его спросить сейчас, для чего они, он ответит просто: это концентраторы. Да, как волшебные палочки, ага. Но смысл именно такой: у них, если грубо, разная полярность. Чёрный — «грубиян», с ним хорошо даются энергоёмкие и относительно простые действия, а уж стоит эмоции подключить — ууу. И вот именно в эту плоскость у него сейчас сильный перекос. Много в нём сейчас не «разумного», а дикого, необузданного. Это даёт просто пипец какой прирост жизненной силы, казалось бы, радуйся. Но недавний мужичонка не даст соврать: опасно очень. Любое воздействие ци слабо прогнозируемо, нужен контроль.

Вот сейчас мы с «белым», который и отвечает за контроль, разум и всё с этим связанное, будем пыхтеть. Муторно, настроить всё, синхронизировать было именно муторно и долго. Основу он заложил, но в медитациях ещё сидеть и сидеть. «Ну хоть на людей бросаться не буду, уже хорошо. А как центры устаканятся, нужно будет откалиброваться. А то сила есть, ума не надо».

Пы Сы: уф, родил ёжика. В этой главе я постарался закрыть некоторые вопросы о том, как у гг работает «ци». А учитывая, что я сам в этой теме не в зуб ногой, наверняка есть в главе логические ляпы. Просьба при нахождении сообщать. Уточню, именно логические. Если вы знаток восточных практик и «шарите». Ну, простите меня, я так вижу и полностью переписывать не буду. Просто вот такая механика у меня, от неё и плясать дальше буду.

Три дня потребовалось «Руке», чтобы собрать всё для ритуала. Субстанция — последние остатки стратегического запаса, — и это было больно, не в метафорическом смысле а буквально. Жертвы — пара десятков младших адептов, набранных с дочерних ячеек Тохоку. Разгулялись они конечно, но Кенджи настоял: меньше — не запустит структуру и не даст нужного количества жизненных сил реципиенту. И да, ушлый Кенджи как оказалось, единственный кто выжил после предыдущего ритуала, он сразу понял что пахнет жареным и ушел тенями не дожидаясь благодарности от Дакена.

Храм в Хоккайдо — тот самый, где пытались воскресить Дакена, — был зачищен, но не отмыт. Потёки крови и Субстанции покрывали породу, но Кенджи сказал, что это даже поможет — облегчит начальную фокусировку ритуала.

Мураками лежал на том же алтаре. Вернее — то, что от него осталось.

Импульс «ци», которым его наградил Да Кен за его удар в спину, разнёс Мураками по стенам, как иллюстрацию к учебнику по баллистике. Собирать пришлось тщательно. Кенджи осмотрел останки и постановил: годится. Кости, ну большая их часть — целы, мозг в сохранности — голова валялась чуть в стороне от места куда пришелся удар. Но Субстанции потребовалось больше, чем обычно. Мураками был мастером, и простые адепты-жертвы не могли компенсировать его уровень одними только жизнями.

Никакого «полного возвращения с вложением». Просто — вернуть. Мураками и так был предан «Руке» всей душой — вернее, тем, что заменяло её.

Распев начался в полночь. На этот раз — ровно. Субстанция впитывалась, рубиновые потёки уходили в формирующиеся тело. Скелет дополнился костями, голова притянулась и заняла положенное место. Сформировались органы одновременно с мышечными тканями, и всем положенным обычному человеческому телу. А после обрасло поначалу мёртвой кожей, которая начала приобретать «живой» оттенок. Жизненная сила жертв перетекала в тело, как вода в пустой сосуд. Три часа. Четыре. На пятом — Мураками дрогнул.

Не так, как Дакен, просто — вдох. Глубокий, хриплый, как у человека, который вынырнул после долгого погружения.

Кенджи остановил распев. Установилась мертвая тишина, нарушаемая лишь треском факелов и хриплым дыханием возродившегося «пальца».

Мураками открыл глаза. В них не сразу был разум, поначалу он не очень понимал кто, что и где. Потом в голове начали, как кадры из фильма, проноситься воспоминания. Несколько секунд смотрел в потолок не моргая, сел на алтаре, и Субстанция потекла с кожи — уже не впитываясь, а просто стекая, как вода с камня. Поднял руки, посмотрел, сжал кулаки.

— Больно, — сказал он. Голос хриплый, но спокойный. — болит все. Как будто меня пережевали и выплюнули.

Кенджи за маской промолчал. Вместо этого он указал пришедшим слугам на тела «батареек», и те принялись их быстренько утаскивать.

Мураками сполз с алтаря, встал — пошатнулся, устоял. Повёл плечами.

— Сколько я отсутствовал?

— Три дня.

— А мальчишка?

Кенджи молчал достаточно долго, чтобы Мураками всё понял сам.

— Понятно, — сказал Мураками. Ни страха, ни злости. Только констатация. — Он ушёл.

— Ушёл, — подтвердил Кенджи. — Всех перебил и ушёл пешком, попутно обчистив одну из заготовок. Так что он с деньгами и экипирован.

Мураками мрачно кивнул, помолчал и хрипло сказал:

— Нужно собирать совет.

Сколько прошло времени, Кай не знал, уж очень он медитациями увлёкся, пока отдавливал задом пол корабельного трюма. Но вот то, что его путешествие подходит к концу, — почувствовал. Двигатели стали тише работать, сбавляя обороты. Топот ног матросов сменил тональность, намекая на изменение привычного маршрута. А ещё он слышал крики чаек сквозь весь этот шум. Вывод: они входят в пролив Джорджии, и пора готовиться покинуть этот гостеприимный круиз.

Он выбрался из трюма ночью, когда корабль стоял на якоре в Бюррард‑Инлет, ожидая разрешения на причал. Часовой — единственный — дремал у сходни. Кай проскользнул мимо, спустился по якорной цепи в чёрную воду и доплыл до берега. В момент приводнения напрягся, ждал удара по нервам — ведь вода, по идее, была холодной. Так и оказалось: вода была действительно холодная, но тело не отреагировало — ни мурашек, ни дрожи. Просто вода — телу комфортно и хорошо после купания. Он вылез на камни и отжал одежду. Убирать «мокрое» в мешок, который он, пока плыл, держал над головой, не стал — быстрее высохнет. Поднявшись по насыпи, он оказался на улице.

— Ну, здравствуй, Канада.

Ванкувер. 1971 год. Сентябрь.

Первое, что бросилось в глаза, — это горы. Они не были где‑то вдали, не на горизонте. Они были прямо здесь, нависали над городом. Северные горы — тёмные, в вечной хвое, с белыми шапками — нависали над заливом, как стена. В ясный день, видимо, было зрелище. Но сегодня ему не повезло: было пасмурно, низкие облака цеплялись за вершины, и горы проступали только когда облака разрывались: тёмный склон, белая полоса снега, и снова серое небо. Дождя не было, но в воздухе висела влажность — мелкая, невидимая, оседавшая на коже и одежде. М‑да… Ванкувер, видимо, не знал, что такое сухой день.

Порт. Как любой порт, он гудел, жил своей жизнью. Бюррард‑Инлет — это длинная и узкая бухта, зажатая между полуостровом и северным берегом. Причалы тянулись вдоль южного берега — тут соседствовали как деревянные, так и бетонные, уже потрескавшиеся. Над причалами возвышались краны — громоздкие, с заклёпками и ржавчиной. Сновали туда‑сюда грузовики — американские, «Форд» и «Шевроле», с широкими капотами и хромом, который уже начал тускнеть от солёного воздуха. Контейнеров было немного — контейнерная революция только начиналась, и большая часть груза шла навалом: мешки, ящики, бочки, брёвна. Лес — вот что было основой. Целые горы брёвен лежали вдоль берега, и пахло смолой и опилками так же сильно, как рыбой и дизелем.