А сам думал: не повлияет ли его нынешнее поведение на судьбинушку? Он вроде не начал на коленке радио собирать, но удивление в узких глазах фиксируется. Похоже, спалился по полной. Ну да чего теперь — играем тем, что есть.

Старший чуть сузил глаза. Сделал жест: «Подойди». Дакен подошёл. Три шага. Остановился на расстоянии вытянутой руки — бей, уворачивайся, говори. Зону выбрал без раздумий. Тело помнило то, что голова уже не формулировала.

— Руки.

Дакен поднял. Маленькие, тонкие — знали разве что пол и стены камеры. Но кисти подвижные, суставы гибкие. Георгий глянул на них со стороны, как на заготовку: материал есть, руки растут откуда надо. Пока — сырьё. Но подходящее.

Старший взял за запястье, повернул, прощупал. Как механик проверяет деталь: без похвалы, без ругани — фиксирует.

— Хват никак. Пальцы не слушаются. — Пауза. Отпустил, повертел кисть ещё раз, уже без нажима. — Но кисть живая. Чувствует. Можно работать.

Отпустил. Отступил на шаг. Ударил.

Не в полную — зачем травмировать пацана. Проверка. Кулак шёл в живот: медленно для него, быстро для ребёнка. «Ну, ты бы мне ещё табличкой помахал, хе-хе. Корпус развернулся на долю секунды раньше кулака — не один год в кикбоксинге всё-таки». Дакен сдвинулся вбок, пропустил мимо. Рука — маленькая, слабая — коснулась предплечья старшего: не цепляя, отмечая. Здесь.

Старший посмотрел на свою руку. Потом на мальчика.

— Ну? — Спокойно. Без удивления. Как диагноз, который он и так знал, но хотел, чтобы парень сам его нашёл.

Дакен промолчал. Страха не было. Было любопытство — то самое, что когда-то заставляло разобрать будильник, чтобы понять шестерёнки. Бояться тут нечего. Даже пах старший тем же, чем зал — работой, которую делают телом.

Старший кивнул — не одобрительно, констатируя. Повернулся к остальным.

— С базы. Завтра. — Бросил, как камень в воду, и пошёл. Через плечо: — Он готов.

Повели обратно. В коридоре он считал: семнадцать шагов до поворота, направо, девять до лестницы, вниз, двенадцать до камеры. Расстояния, углы, точки, где упереться или оттолкнуться. Планом побега не назвать. Подготовкой — скорее. К чему — сам не знал. Но лучше знать, чем гадать.

В камере лёг. Трещина на потолке на месте. Думал — впервые по-настоящему с пробуждения. О старшем. Как проверял кисть. Как ударил. Как спросил про страх — спросил, а не констатировал. Значит, нужен был ответ. Дакен промолчал, и старший принял. Хорошо. Молчание здесь в порядке вещей. Удобно.

«Я вообще не в зуб ногой, как с ними себя вести. Как в аниме — выкрикивать каждый приём, принимать пафосную позу? Г-ы, вот у узкоглазого взгляд бы округлился. Нет, судя по тому, какие они тут истуканы — как в старых фильмах про кунг-фу: молчать и ходить с умным видом».

Потом мысли ушли в сторону. «Руки. Кисти гибкие, хват слабый — решаемо. Дыхалку надо качать. Лёгкие маленькие, объём никакой. Но ритм держать умею, такт ловить — остальное приложится». Улыбнулся — уголками рта, беззубо, как во сне. Георгию внутри стало смешно: пятьдесят лет жизни, мастер на все руки — и вот он лежит в каменной норе на холодном полу, планируя тренировочный цикл для тела весом в двадцать кило. Жизнь, однако.

Тихий звук пробился сквозь мысли. Стук — мерный, как метроном. Капля за каплей, где-то за стенами. Тело повернулось само, на несколько градусов, как стрелка компаса. Изнутри поднялось тепло — тёплое пятно, далёкое, живое. Она была рядом. Мама. Где-то в этом каменном мешке, за стенами, за дверями, за людьми в чёрном. Он знал это так же верно, как собственное имя.

Утром пришли снова. Другой зал — поменьше, без оружия на стенах. На полу мат, грубый, из волокна. Старший ждал. Рядом ещё один, помоложе, в той же форме, без маски. «Ходить без маски — привилегия для учителей». Лет двадцать пять, жилистый, руки длиннее, чем должны быть. Молчал, встал у стены, наблюдал.

— Сядь.

Дакен сел на мат. Скрестил ноги — из этого положения можно быстро встать. Старший заметил, чуть кивнул. Фиксируя.

— Будешь учиться. — Он помолчал, подбирая не слова — он их не подбирал никогда, а вес. — Ты — материал. Материал обрабатывают. Выдержишь — будешь жить. Не выдержишь… — Не договорил. Махнул рукой: и так понятно.

«Ох ты ж как патетично — материал. Ну, хотя бы честно». Кивнул. Без согласия — просто: я услышал.

Старший посмотрел долго. Повернулся к молодому.

— Дыхание. Базовый цикл. — Чуть помедлил. — Час. Не удержит ритм — на физуху. Как есть.

Молодой кивнул, подошёл, сел напротив. Положил руку на живот. Дакен заметил, что пальцы на животе лежат слишком ровно. Как будто специально.

— Дыши сюда, — сказал он. Голос ровный, но чуть выше, чем нужно. Учительский голос, который ещё не обкатался. — Вдох — четыре счёта. Держишь — два. Выдох — четыре. Считай про себя.

Закрыл глаза. Вдох. Один, два, три, четыре. Держим. Один, два. Выдох. Один, два, три, четыре. Лёгкие маленькие, слабые — но такт он держал. Часы, такты, паузы — чувствовал хорошо.

Через двадцать минут открыл глаза.

— А зачем задержка?

Молодой моргнул. Посмотрел на него — потом на старшего. Тот не шелохнулся. Молодой обернулся обратно, замялся на секунду.

— Ну… в бою тебя будут бить. — Начал неловко, но потом выровнялся. — Удар в живот — ты выдохнул весь воздух. Удар в грудь — дыхание сбилось. Если не умеешь держать — через три секунды задыхаешься. И тебя добивают.

— И задержка тут при чём?

— А при том, что в бою бывают паузы. Когда нельзя вдохнуть. Когда ты в захвате, скажем, или тебя прижали. Тело орёт «дыши!», а ты не можешь. Вот задержка и учит: держишь, когда воздуха нет, и не паникуешь. Паникуешь — теряешься. Теряешься — пропускаешь удар. Пропускаешь удар — всё.

Дакен кивнул. Медленно. Переваривал.

— А если задержать дольше? Ну, не два, а восемь. Два цикла. Что будет?

Молодой открыл рот — закрыл. Снова посмотрел на старшего. Тот молчал, но чуть сузил глаза. Молодой повернулся обратно, сглотнул.

— Внутри начнёт гореть. — Он потёр переносицу. — Сначала — в груди, потом в голове. Потом потемнеет в глазах. Руки станут ватные. Ноги откажут. Ты упадёшь. — Помолчал. — Это не оттого, что кислород кончился. Это оттого, что отработанный воздух назад не вышел. Кровь от него киснет. Мозг первый сдаётся.

«Лактоацидоз. Закисление крови. Ну надо же, а я думал, он только мантры читать умеет».

— Значит, задержка — это… — Дакен помолчал, подбирая. — Граница. Учусь держать там, где тело уже хочет сдаться. А потом границу отодвигаю.

Молодой не ответил. Он привык, что дети повторяют и молчат. Спрашивать — не повторять. Покосился на старшего. Тот стоял у стены, скрестив руки, и смотрел на Дакена с выражением, которое молодой видел впервые: без раздражения, без усталости. Осторожный, холодный — но интерес.

— Ритм держит, — сказал молодой, повернувшись к старшему. Тихо, почти извиняясь. — Без срывов. Пульс ровный.

Старший подошёл. Присел перед Дакеном. Посмотрел в глаза — близко, долго. Дакен смотрел обратно. Никакого вызова. Никакой покорности. Просто: я здесь.

— А ритм зачем? — спросил Дакен. Не дерзко. По делу.

Старший не ответил сразу. Думал. Потом поднял руку, сжал кулак, разжал. Медленно.

— Бьёшь — выдох. Уклоняешься — вдох. Замах противника — пауза. Всё на счёт. Сбился со счёта — сбился с боя. — Он постучал пальцем по своему виску. — Ритм здесь. Не в лёгких. Здесь. Если ритм держишь — ты контролируешь, когда бить и когда дышать. Не держишь — тело решает за тебя. А тело — дурак. Оно всегда выбирает дышать.

Дакен кивнул. Уже по-настоящему.

«И что ты теперь будешь с этим делать, дед? Видишь, что не робот. Что понимает. И не знаешь — радоваться или тревожиться. Материал с характером — штука неудобная».

Старший встал.

— Физуха. Завтра. Утро, каждый день. — Помолчал. — Потом дыхание. Потом техника. — Ещё пауза. — Без выходных. Без жалоб.