И вдруг — странное ощущение. Будто кто-то чужой резко оказался рядом, но не снаружи, а словно бы внутри.

«Что за… Где я? Что это за место?» — голос звучит прямо в мыслях. Слова чужие, но понятные. Тон спокойный, взрослый, привыкший мгновенно оценивать обстановку. Как человек, вошедший в тёмную комнату.

Дакен понимает каким-то животным чувством: этот «другой» зла ему не хочет. Наоборот — осматривается, ищет угрозу.

А тот «другой» тем временем анализировал:

«Я явно не в своём теле. Что неудивительно — ещё помню боль в спине и заднице от осколков, которые меня в дуршлаг превращали. Эх, Пашка… Не дождался ты папку. Но там я уже всё, кончился, а тут нужно помочь ребёнку».

«Тише. Не двигаться. Пусть думают, что ты просто испуганный ребёнок. Я посмотрю, что тут происходит».

Ребёнок хочет закричать, убежать, но взрослый голос удерживает: «Погоди. Сначала разберёмся. Ты чувствуешь запах? Металл, сырость, чуть-чуть крови. Значит, здесь уже кто-то пострадал. Мы повторять их ошибки не станем».

Дакен впервые действует не на чистом страхе. Замирает и смотрит. И видит то, мимо чего раньше проходил: щель в двери, куда падает свет; трещину в полу, где можно спрятать пальцы; тень надзирателя, которая появляется раньше, чем слышен его шаг.

«Видишь?» — спрашивает взрослый.

«Да», — мысленно отвечает Дакен, хотя вслух он и до этого почти не разговаривал.

«Хорошо. У нас есть секунда до того, как дверь откроется. Приготовься. Бежать по моему сигналу».

Дверь распахивается. Надзиратель тянется схватить мальчика. Дакен делает шаг в сторону, скользит по полу, используя инерцию — и оказывается вне досягаемости.

Надзиратель хмурится. Откуда у ребёнка такая реакция? А внутри звучит: «Молодец. Держись. Теперь будем учиться использовать твой страх, а не позволять ему управлять тобой».

Взрослый не подавляет ребёнка. Он переводит хаос детских эмоций в понятные действия: боишься — смотри вокруг; видишь тень — готовься; хочешь бежать — жди сигнала. Дакен слушается, потому что впервые кто-то объясняет ему мир так, что мир становится меньше и понятнее. А взрослый держится за ребёнка, потому что без этих маленьких рук, этих глаз, этого сердца он — голос в пустоте.

Сначала говорят по очереди: взрослый предлагает, ребёнок выполняет. Потом — одновременно: взрослый замечает, ребёнок реагирует. Пауза между ними сокращается, слова становятся короче, реакции — быстрее. К концу первого дня Дакен уже сам принимает решения, но чувствует, что внутри кто-то кивает, будто одобряет. К утру второго он забывает, где заканчивается он и начинается «другой». Страх ребёнка и спокойствие взрослого сливаются в одно: ровное и живое. Сознание ребёнка, который ничего в своей жизни не видел хорошего, решает довериться этому «большому» — полностью и без остатка.

Он проснулся — и первое, что почувствовал, была тишина в голове. Один. Кто же он? Дакен, получивший память взрослого, или взрослый, поглотивший ребёнка? Неприятный вопрос. Чтобы успокоить совесть, он решил: я симбиоз из двоих. Только так и никак иначе. Можно ещё «франкенштейн», но звучит длиннее.

Тело было чужим. Маленькое, с короткими конечностями и головой, которая казалась непропорционально тяжёлой. Руки — маленькие, пальцы — пухлые, непослушные. Но паники это не вызвало. Паника — чувство, которое требует энергии, а энергия пока уходила на простое: понять, где он и что с ним.

Память подсказала имя. Георгий. Помнил его так же ясно, как помнил, как дышать. Около пятидесяти лет жизни. Работа — инженер, мастер, человек, который разбирал и собирал вещи, потому что ему это нравилось. Три боевых выхода ещё на «срочке», из которых вернулся целым. Знал, куда ударить, чтобы человек перестал двигаться, и знал, куда ударить, чтобы снова начал дышать. Умение собрать двигатель вслухую — хотя это скорее шутка: собрать можно, если руки помнят, а руки сейчас… м-да.

Помнил жену. Помнил, как она смеялась, когда он утром пел на кухне что-то невразумительное. Помнил, как затихла — навсегда. Помнил войну, которая забрала её, а потом и его. Это была память не как воспоминание, а как самовосприятие. Каркас внутри: виден только если присмотреться, но без него всё развалится.

А ещё было что-то тёплое. Глубоко, под слоями взрослого контроля. Чувство к кому-то родному, близкому, от которого хотелось не делать ничего — только быть рядом. Имя всплыло само: Итсу. Память ребёнка, тихая, как фоновый шум. И вместе с именем — щенячья радость, которая взрослому мужчине была бы непонятна, если бы он её не почувствовал. Он почувствовал и принял. Ребёнок растворился — его страхи, его привычка смотреть из угла, его молчание. Георгий стёр их? Нет, впитал. Они стали фоном: иногда вспыхивали — и тогда накатывала тоска по теплу, которого он касался лишь краем сознания. Желание быть рядом, просто рядом, без слов, без причины. Ребячье. Но он не отбрасывал. Это значило, что тело живое, а он в нём — настоящий.

Он лежал на жёсткой лежанке и смотрел в потолок. Низкий, тёмный, с трещиной от угла к центру, как застывшая молния. Ребёнок видел её каждое утро — единственное, что менялось в его мире. Трещина не росла, не уменьшалась, просто была. Георгий принял это знание, и вместе с ним — понимание: он здесь давно. Это тело здесь давно. Значит, надо разобраться, где «здесь» и что с этим делать.

Сел. Тело подчинилось с задержкой — мышцы слабые, координация детская, суставы слишком подвижные. Но он работал с механизмами и посложнее. Главное — настроить.

Встал, прошёлся. Три шага в одну сторону, три в другую — камера маленькая, но жизнь в ней есть: приток воздуха откуда-то идёт, свет проникает через щель. Дверь — металл, задвижка снаружи, решётка узкая. Стены — камень, блоки, швы, местами влажные. В углу — дыра в полу под решёткой. Вентиляция. Прислушался: где-то далеко гул воды, ближе — шаги. Двое. Ритм чёткий, военный, но один чуть прихрамывает. Остановились у двери. Замелькали тени за решёткой.

Отступил к стене — по привычке: лучше стоять сбоку, когда не знаешь, кто войдёт.

Дверь открылась. Двое в чёрном. Лица закрыты, видны только глаза. Один выше, второй шире в плечах. Инструмент, заточенный под одну задачу. И задача эта стояла перед ними.

«Ох ты ж ёбушки воробушки. Это что, ниндзя? Надеюсь, не в какой-нибудь аниме».

— Идём, — сказал высокий. Ровно, без интонации. Команда, которую не обсуждают.

Георгий — нет. Уже Дакен. Он принял это имя, потому что на него откликались. «Дакен» — рабочее. С него и начнём.

Коридор длинный, тусклый, лампы мерцают неровно — раз в три-четыре секунды. Экономия. Стены из тех же блоков, но здесь уже видны следы: царапины на уровне пояса, потёртости на полу у дверей. Ходили много и часто. Тюрьма? Похоже, но тюрьмы обычно тише. Здесь — ритм, расписание, дисциплина. Что-то среднее между казармой и монастырём.

«Ах да, лампы. Электрические — это исключает древнюю Японию. Или нет? Ниндзя — это же Япония… Хотя нет, это может быть вообще не мой мир. Как в фанфиках, так что на основе лампочек рано вывод делать».

Его привели в зал. Каменные стены, деревянный пол, на стенах — оружие: мечи, копья, цепи и кое-что, чего он с ходу не определил. На полу круги, выжженные и нарисованные мелом. Тренировочная площадка. Круги наводили на эту мысль — такие рисуют для определённых движений, — и запах наводил: пот и кровь. Запах работы, которую делают телом.

Там ждал третий. Старше и ниже сопровождающих, в той же чёрной форме, но без маски. Лицо — как пергамент: морщины, шрамы. Глаза узкие — похоже, всё же Япония. Мужик смотрел как сержант: сканировал насквозь, будто оценивал и поверхность, и то, что под ней, одновременно. Стоял неподвижно. Стойка собранная, хотя с виду расслабленная — обман, усыпление бдительности.

— Он другой, — сказал высокий тому, кто стоял в центре. Не «лучше» и не «хуже». Просто «другой».

Тот посмотрел на Дакена. Долго. Мальчик выдержал взгляд — без вызова, без попытки доминировать, просто потому что отводить глаза раньше времени лишено смысла. Стоял спокойно: вес на обеих ногах, руки опущены, плечи расслаблены. Так он всегда стоял перед работой, когда ещё не ясно, что делать, но уже готов к работе.