Виктор Крид — не дурак. Виктор Крид — зверь, убийца, психопат, но не дурак. Если он говорит, что противник регенерировал, — значит, регенерировал. Виктор не спутает регенерацию с иным способом восстановления: он сам делает это каждый день, знает, как выглядит срастающееся мясо.

Тогда — вторая версия. Та, от которой по спине пробежал холодок, которого Ромулус не испытывал уже лет пятьдесят.

«Я ошибся».

Мысль была невозможной. Ромулус не ошибался. Для него ошибка была категориальной невозможностью, как падение вверх или мокрый огонь. Он проверял, неоднократно. И сам не раз находился рядом: он всегда чувствовал таких же, как он, всегда. Но мальчик всегда ощущался обычным. Мог ли он уже тогда… скрываться?

Мысль была ужасной и прекрасной одновременно. Ужасной — потому что означала: он создал инструмент, который вышел из‑под контроля не просто физически, а на фундаментальном уровне. Мальчик обманул его. Обманул «его»! Не просто сбежал — обманул, оставаясь в руках, прошёл все проверки, скрыл то, что должен был раскрыть, и ушёл, когда счёл нужным.

Мысль была прекрасной — потому что означала: он создал нечто беспрецедентное. Мутант‑регенератор, а, скорее всего, не только регенератор, способный скрывать собственные способности от того, кто считал себя непогрешимым.

Тогда никаких «ци», уж он‑то знал, что это нереально. Значит, он — мутант гораздо более сильный, чем все его другие потомки, с дополнительными способностями. Возможно, в Кунь‑Луне ему помогли всё это освоить, обучая сражаться.

«Если это так, — Ромулус смотрел на огни Атланты, и впервые за десятилетия в его глазах было что‑то похожее на человеческую эмоцию, — то мне нужно увидеть его. Лично».

Не Виктору и не Страйкеру. Ему нужно!

Он подошёл к шкафу, открыл отделение, которое открывалось только его прикосновением — сканер сетчатки плюс пульс, тройная аутентификация, — и достал то, что не доставал уже лет двадцать. Папку. Тонкую, кожаную, с одним именем на обложке, написанным от руки его почерком — каллиграфическим, выверенным, как надпись на древнем монументе.

«Дакен».

Внутри были фотографии. Мальчик лет трёх. Мальчик лет шести. Подросток лет десяти. И последняя, сделанная прямо перед попыткой захвата: на фоне ещё не закрывшегося оранжевого портала мужчина — высокий, широкоплечий, крупный; тёмные волосы; цвет прищуренных от солнца глаз не видно; лицо по‑азиатски худое, но напряжённое. Лицо человека, который уже тогда знал больше, чем показывал? Или это просто желаемое за действительное?

Ромулус смотрел на фото. Потом — на экран компьютера, куда Страйкер переслал описание Крида: молодой, высокий, накачанный. Когти. Регенерация. Боевые навыки и «ци».

«Сходство сильное, — признал он. — Но не полное. Логан широк, костист, тяжёл. Этот — жилистый, плотный, но другой компоновки. Похоже на… меня. В молодости».

Ромулус закрыл папку.

— Бэрримор, — сказал он в пустоту, и из тени — буквально из тени, из угла, где не было ни двери, ни прохода, — вышел человек. Невысокий, незаметный, с лицом, которое забывалось, пока ты ещё на него смотрел.

— Собери вещи. Мы летим.

— Куда, сэр?

— Канада. Комплекс Страйкера.

— …Понял. Частный рейс?

— Частный. Некоммерческий маршрут. Время в пути — пять часов. Вылет — через два.

Человек кивнул и растворился. Не ушёл — растворился, как тень, на которую упал свет.

Ромулус остался один. Он подошёл к окну, положил ладонь на стекло. Стекло было холодным — ночное, октябрьское; с той стороны, где город дышал теплом, а с этой — зимой.

«Дакен, — подумал он. — Или как ты теперь себя называешь. Кай?»

Он произнёс это имя — «Кай» — и ощутил вкус слова. Короткое, жёсткое, как удар. Не японское и не английское. Внеплеменное. Имя для человека, который отказался от всех племён.

«Ты либо то, что я создал, — и тогда ты мой. Либо то, чего я не предусмотрел, — и тогда ты… интересный».

Ромулус улыбнулся. Улыбка была тонкой, как лезвие, и такой же опасной.

Он отошёл от окна. Погасил свет. Кабинет погрузился во тьму, и только огни города за стеклом — россыпь угасающих угольков — продолжали светить внизу.

Через два часа частный рейс вылетел из Атланты на север. На востоке занимался рассвет. На западе ещё темнело.

А в это время Кай с отцом и Рэми тоже грузились в самолёт. Им предстоял знатный замес, о котором парень помнил из фильма. Но вот то, что к ним на огонёк спешит ещё один родственник, он не знал.

А дедуля летел, и он был не в духе.

Мог ли Кай надеяться на что‑то приличное? Ну, хрен его знает. Может, какой‑нибудь джет… Увы, джета не было. Вместо него был старый грузовой борт, похожий на сарай, с облупленным хвостом и воняющим маслом — вонь от него перебивала даже ароматы рядом находившейся помойки.

Аэродром, на котором они сейчас грузились в эту развалюху, прятался за местной промзоной. Фонари вдоль дороги, которая сюда вела, горели не все — далеко не каждый, но хоть какие‑то были. Короче та ещё дыра. Оставалось надеяться, что Реми трезвее, чем выглядит. Почему? Всё просто: этот отбитый французик собрался пилотировать, после ночи пьянки! Пока Кай с Логаном закидывали разные мелочи в самолёт. Он сидел в кресле пилота, развалившись и тасуя свои карты, — по ходу, стресс снимал. Карты мелькали в его руках, как заколдованные.

— Значит, так. Кай решил начать планирование. Все помнят: нам на остров Страйкер. Там держат мутантов. На острове — база военная, секретная. Значит, там полно вояк, плюс лаборатории, камеры — весь комплект, короче. Нам надо как‑то вытащить людей, желательно всех, и желательно целыми. Ну и сломать старине Уильяму настроение.

Ха! Как ты так спокойно говоришь «сломать», будто это тостер, монами? Реми поднял бровь.

— Приятель, тостер… Я бы пожалел, — пожал плечами Кай. — Но вот Страйкера — нет.

Джеймс стоял всё это время молча у двери, скрестив руки. Как всегда — пафосныо-угрюмый, набычившийся, напряжённый, как пружина.

— План, — коротко буркнул он, и мы все затихли.

— Прилетаем, врываемся. Я п**жу Виктора, если он там. Кай выводит пленных. Реми…

— О, я знаю, знаю! — выдохнул Гамбит. — Делаю хаос!

— Нет. Ты посадишь самолёт где‑нибудь в сторонке, где будет место. Сядешь, заглушишь движок и просто ждёшь, понял? Когда мы выведем людей, ты подберёшь.

— Так я таксист? — Реми картинно, напоказ сокрушённо покачал головой. — Отлично! Всегда хотел возить живые бомбы.

Кай, глядя на этого клоуна, решил подыграть:

— А ничего, что ты сам — живая бомба? Всё ок, симметрия.

— Симметрия, друг мой, — это когда нигде ничего не болит, — сказал Реми, потирая зад. — А у меня на полжопы синяк после ваших разборок.

— Ну что я тебе могу сказать, друг мой? Если хочешь, могу и на вторую половину жопы сделать синяк. Как тебе вариант?

Гамбиту идея явно не понравилась, но он промолчал, лишь скривился.

— Ой, ну хорош. Что ты переживаешь? Сидишь в самолёте, пьёшь кофе — ток кофе! А не бухло — и ждёшь нас, героев. Самое худшее — это смотреть, как мы мокнем.

— Хех, мокнем, — повторил Реми, глядя на отбитого, как он уже уверился, Кая. — Ты вообще как, нормальный? Вас же там убивать будут, кровью харкать будешь.

Кай задумался, представил, что им примерно предстоит.

— Дружище, представь, что это косметика, — подмигнул он. — для драматизма.

Джеймс фыркнул. Кай это отметил: всё‑таки он не бездушный чурбан, каким пытается казаться.

— Ладно, — Логан повернулся к двери. — Летим. И без идиотизма.

— В смысле — как без идиотизма? — Кай на него пристально глянул. — Это вообще не про нас. У нас же идиотизм в крови, нет?

«О, а классно он хмурится. Прикольно его доводить».

Самолёт задрожал. Винты раскрутились, и мы провалились в темноту неба.

«Надо прикупить часы, — в такие моменты задумываюсь: сколько мы летим? И как обычно обещаю себе купить часы.»