– Ну, мы пойдем, тогда – мама встала и взяла меня за руку, как в детстве.

Я аккуратно вытащил свою ладонь из ее руки и обнял ее за плечи.

– Давай ко мне, ма. Чайку попьем… – пригласил я ее.

– Да… – согласилась она, и мы попрощались и ушли.

Ма сидела, обхватив руками чашку, и смотрела в стену отсутствующим взглядом. За окном было уже почти совсем темно, только лиловые закатные отблески на облаках расцвечивали небо.Мы не включали свет, сидели и слушали негромкие трели соловья. Надо же, птиц рискнул поселиться в городе. Надо было мне чуть ниже квартиру выбрать, было бы лучше его слышно.

– Так из-за чего у тебя дуэль случилась? – спросила мама, сбросив оцепенение.

Мне не хотелось говорить об этом. Поэтому я немного слукавил:

– Из-за политических разногласий. Ничего серьезного, мерялись пи… авторитетами с одним парнем.

– Перед девушками рисовались? – понимающе сказала ма.

– Ну, и это тоже – не стал спорить я.

– Ладно, лучше так, чем калечить друг друга по-настоящему – задумчиво подвела итог мама.

Потом мы еще какое-то время сидели молча, пока ма снова не заговорила:

– Мне не нравится чувствовать себя виноватой.

Я удивился. И спросил:

– А в чем твоя вина?

– Ну… Получается, что ты пострадал из-за моего желания переделать мир – ответила она.

– Спорное утверждение – не согласился я. – Во-первых, не факт, что это Джемиле меня прокляла. Во-вторых, если это она, то я пострадал из-за ее мстительности.

Я задумался, а потом продолжил:

– Неадекватная она какая-то в таком случае. А значит, высока вероятность, что и Ульрих окажется неуравновешенным. А тогда твой законопроект, который подразумевает критичное отношение к будущему Правителю, – очень даже в тему – сделал я вывод, который даже для меня оказался несколько неожиданным.

– Хм… – слегка повеселела мама. – Мы его дорабатываем сейчас. Закон этот jävlig («проклятый», швед.). Тьфу, каламбурю по-идиотски, обругала она сама себя.

Я невесело усмехнулся.

– Да уж… Сплошные проклятия. – Ма, скажи, а каким боком я-то причастен к проблемам Джемиле? Если я правильно понял объяснения Виктора… Ну это тот маг, который со следователем Игнатом…

– Да, я помню, кто это – кивнула ма.

– Так вот, если я правильно понял, то чтобы проклятие сработало, я должен быть ну хоть как-то причастен… К тому, что ты решила этот свой законопроект писать. Ну, это если действительно из-за этого меня прокляли.

Ма на секунду застыла, потом выругалась по-шведски, отодвинула чашку и встала из-за стола. Подошла к окну и стала молча в него смотреть. Я сидел и почему-то думал о том, что ее силуэт на фоне темно-фиолетовых облаков неплохо смотрится.

– Теперь мне еще и стыдно – сказала мама, повернувшись ко мне.

Я не различал ее черты в темноте, а хотелось видеть выражение ее лица. Поэтому я зажег неяркий светильник над столом. Мама зажмурилась.

– Это случилось после нашего с тобой разговора тогда… – начала рассказывать она. – Когда ты сказал мне, что не хочешь быть ни физиком-инженером, как отец, ни социологом-политологом, как я. Ты сказал, что все это тебе не интересно. Ты сказал, что тебе вообще ничего не интересно. Ты помнишь? – она наконец-таки впервые за вечер посмотрела мне в глаза.

Злость и обида, которые, как мне казалось, улеглись после того прошлого разговора, снова захватили меня. Я понял, что всю свою жизнь я чувствую это давление. От родителей, учителей, наставников, друзей и даже девушек. «Ты должен чем-то увлекаться, гореть!» «Ты какой-то пресный, неужели нет ничего, что тебя захватывает?» «Есть ли что-то, ради чего ты готов отдать свою жизнь?» «У человека должна быть цель, мечта!»

Я сам не заметил, как зажал руками уши, как будто кто-то сейчас реально кричит на меня. Я медленно опустил руки и положил их на стол. Потом посмотрел на мать:

– Ну, ты еще скажи, что считаешь меня ущербным из-за того, что у меня не определился тип души.

Мать лишь молча смотрела на меня.

– Серьезно? – не поверил я. Стало очень горько и обидно.

Я повысил голос:

– Невозможно насильно заставить человека мечтать. И любить – тоже. Понимаешь? Не-воз-мож-но!

– Нет, не понимаю! Не понимаю, как можно жить и ни к чему не стремиться! – тоже закричала мама. Потом сказала гораздо тише: – Прости. Я никак не могу смириться с тем, что ты – другой. Не такой, как я или папа. Я в тот момент, когда мы спорили, очень разозлилась на тебя и вообще всех детей, на ваше поколение. Хотя это было совершенно зря, потому, что вот это безразличие – это персонально твоё свойство. Ну а я подумала тогда, что надо защитить страну от таких, как ты. Что необходимо искать достойных наследников любому делу. Тех, кому ИНТЕРЕСНО – последнее слово мама сильно выделила интонацией.

Я почувствовал полнейшую пустоту внутри. В моей жизни и так было не слишком много смысла, возникло ощущение, что мать отобрала у меня последний.

– Ну, то есть ты во мне разочарована – констатировал я.

– Какая-то часть меня, наверное – сказала, прислушиваясь к себе, мать. – Но я все равно тебя люблю! – добавила она с протестом.

– Ну да, это же биологически заложено – с горечью ответил я. – Ладно, мам, поздно уже. Иди домой. Я сейчас тебе такси вызову.

– Выгоняешь? – усмехнулась она. – Я на машине, ты забыл?

– Да, точно. Не выгоняю, но мне надо одному побыть. Переварить это все…

***

Я встал и проводил маму к выходу. Потом вернулся в свою комнату, сказал включить свет, и зачем-то сел за стол, где обычно работал. Как будто хотел доказать себе, что я полезный и нужный, что я тоже делаю что-то для этого общества, а не просто жгу батарею. Эк меня развезло! Я вдруг понял, что даже от проклятья мне не было так плохо, как от этого разговора с мамой. Тогда я просто испугался, а сейчас я начал сомневаться в своем праве на существование.

И в этот момент пришел вызов от папы.

Папа у меня странный. Многие его считают гением, и я с ними полностью согласен. Он месяцами сидит на «Гермесе» за орбитой Луны и без конца ставит эксперименты. Его команде удалось создать первый стабильный пространственно-временной туннель, пока маленький, но папа с друзьями работают над масштабом.

Па совершенно не интересуется политикой, не разбирается в искусстве, не умеет готовить, ни с кем не общается, кроме своих коллег и нас: мамы, сестры, ее сына и меня.

Вот это мне всегда казалось самым удивительным в нем: он пропадает наглухо в очередном исследовании, но если вдруг кому-то из семьи плохо так, что сам не может справиться, папа – тут как тут.

– Привет Эс-Аш! – мысленный посыл отца сопровождался ощущением радости от контакта, да и мое детское прозвище отдалось теплом в груди. Определенно па умел пользоваться нейроинтерфейсом куда лучше меня, я-то эмоции плохо передавал.

– Привет, большой Па! – я тоже постарался вложить в слова радость от встречи. Но, видимо, и другие переживания просочились:

– Я чувствую тоску от тебя – сообщил отец. – И еще с неделю назад ощущал, что ты в опасности, но потом достаточно быстро все наладилось. Или еще наладится? Не важно. А вот сейчас что-то такое с тобой творится нехорошее. То, что само не рассосется. Рассказывай.

«Гермес» был далеко, приходилась ждать больше двух секунд, пока сигнал пройдет через космос. И эти паузы почему-то воспринимались тревожно.

Я собрался с мыслями и выложил историю про проклятье. Отец слушал молча, задержка передачи не позволяла вставлять вопросы.

– Должен быть кто-то еще. Тот, кто имеет сильное влияние на женщину – заявил отец, когда я закончил рассказ. Потом пояснил:

– Не сходится интенсивность воздействия и потенциальная энергия причины.

Еще немного подумал и добавил:

– Странная история, но это в любом случае скоро уже разрешится. Будь готов к столкновению с кем-то, кто всё это затеял… Я Джемиле помню, кстати, она была очень амбициозной девушкой. Мне Ита… мама твоя жаловалась на нее много.