Когда документ был готов и подписан, а чернила на последней строке ещё блестели, не успев впитаться, Ерден вышел вместе с ней во двор, где на насестах, устроенных специально для этой цели, содержались двое тогрулов заставы — крупные, с тяжёлым немигающим взглядом, привыкшие к рукам людей настолько, насколько вообще может привыкнуть хищная птица, то есть не до конца и никогда.

За ними ухаживал один из младших помощников Толеу — молодой парень по имени Ербол, немногословный, целиком поглощённый своим делом настолько, что даже не поднял взгляда, когда комендант с писарем подошли ближе, продолжая деловито проверять ремни на лапе одной из птиц.

— Этого готовь, — сказал Ерден, указывая на более крупного и, судя по перьям, более выносливого тогрула. — Куорлу, срочно, без остановок в пути, если погода позволит.

Ербол молча кивнул, отставил корм в сторону и первым делом провёл пальцем по тонкому медному кольцу на лапе птицы — простому плетению, из тех, что заставский кузнец обновляет раз в сезон для дальних гонцов: снимает часть тяжести долгого перелёта с крыльев, позволяет тогрулу дольше обходиться без корма и питья в пути. Кольцо чуть заметно отозвалось теплом под пальцами — чары ещё держались, не выработались со времени последнего полёта. Только после этого он принялся закреплять на другой лапе птицы небольшой прочный футляр, куда Айрил, сложив документ вчетверо и обернув его вощёной тканью для защиты от влаги, вложила донесение сама, лично проверив, что печать заставы не повредилась.

— Коли ветер не успеет снова перемениться, нойон, то тогрул долетит за два дня, — сказал наконец Ербол, впервые за всё это время подав свой молодой звонкий голос.

Ерден кивнул ему в ответ, одновременно наблюдая за тем, как Ербол ещё раз проверяет крепление футляра, а затем, коротким обученным движением руки, отправляет птицу вверх. Послышался тяжёлый взмах крыльев, необходимый разгон, и вот уже тогрул досмотровой службы набирает нужную высоту над стенами заставы Дымчатого Перевала, стремительно уходя в сторону перевала, туда же, куда несколько поленьев в костре назад, по всей видимости, ушёл и гонец Данияра.

Айрил ещё долго с нескрываемым восхищением посмотрела вслед улетающей птице, пока та не превратилась в едва-едва различимую точку на фоне серого и стремительно темнеющего неба, а потом и вовсе растворилась на нём без какого-либо следа, будто птица слилась с сами небом в единое целое. Прекратив пялиться на небо, Айрил подумала о том, что теперь исход их спора по грузу в караване Факира зависит не только от точности подготовленных ими бумаг и не только от твёрдости и выдержки коменданта, но и от простой, и можно сказать, почти случайной вещи — от того, какой из тогрулов долетит быстрее и чьё донесение ляжет на стол имперского чиновника первым.

— Что ж мы проделали хорошую работу, Айрил, — сказал Ерден, стоявший всё это время рядом с ней, в отличие от Айрил он всё ещё разглядывал небо, куда улетела птица, будто бы его взгляд мог хоть как-то ускорить её полёт.

— Обычная работа, нойон, — ответила она, чуть кивая, хотя в груди Айрил будто что-то тёплое отозвалось на эту, казалось бы, самую простую обычную похвалу больше, чем того следовало бы, но она тут же мысленно одёрнула саму себя, посчитав за недостойное проявление слабости, как впрочем одёрнула бы любого другого, если бы находилась поблизости и поняла это по внешним проявлениям и признакам.

Она развернулась и поспешила уйти со двора, чтобы вернуться к своему столу и доделать копии для архива, ведь привычную работу никто не отменял, тем более сам Ерден, который строго следил за этим. Краем глаза она успела увидеть невдалеке от насестов с тогрулами Батыра, идущего через двор в их сторону видимо к Ердену с очередным докладом о постах или по более обыденному поводу, и заставила себя не задерживать взгляда на нём дольше, чем позволяла себе в другое время, снова возвращая собственные мысли к предстоящей работе.

Весть о произошедшем на заставе дошла до Нуршата уже на второй день после зачитывания отчета у камня весов — не тогрулом, а обычным гонцом, вернувшимся с торгового тракта, с которого слухи расходятся быстрее самой почты, если знать, у кого и что спрашивать, и умеешь считывать недосказанное между чужими словами. Он спокойно выслушал доклад в своей конторе — тесной комнате при складе Ксеррата в приграничном небольшом городке, заваленной описями и расчётными книгами настолько плотно, что дневной свет из единственного окошка ложился на стол узкой, вечно занятой бумагами полосой, будто даже солнечному свету здесь было тесно среди чужих и непонятных солнцу цифр — не выразив ни удивления, ни какой-либо особой тревоги. Только лишь знакомая тяжесть в груди от этой новости дала знать о себе, но с ней Нуршат довольно давно свыкся, как с возрастом привыкают с застарелой боли в спине: она вроде и не мешает работать, при этом никогда полностью не отпуская, не спеша тлея, точно кучки угля, прикрытые золой от прогоревших поленьев.

Груз в караване Факира по всей видимости был заподозрен и перехвачен досмотровой службой. Комендант заставы оказался намного дотошнее, чем рассчитывали в гильдии, которая, отправляя груз через горный перевал, и не думали, что камень, который должен был просто лежать на обочине, вдруг подпрыгнул и попал под колесо телеги. Благо, что заранее приставленный к грузу Данияр действует по обычному уже отработанному протоколу — протест, поверенный, тогрул в имперскую администрацию, а не торговую палату. Всё, о чем сообщили Нуршату, в целом укладывалось в знакомую уже схему, как укладывается обычная нить в руках опытного портного в уже протоптанный им узор давно заученного назубок орнамента: согласованный план действий и его реализация, неожиданная помеха, переросшая в реальную проблему, эскалация отчёта досмотровой службы через предварительно подготовленную юридическую защиту посредством направления встречного протеста, прямое обращение к вышестоящим связям гильдии в имперской администрации — механизм, который всегда срабатывал одинаково безотказно и уже не раз, сколько бы гильдия его не применяла в проблемных ситуациях, которые были очень редки. Сам Нуршат мог бы, наверное, рассказать не менее половины этой спланированной гильдией последовательности действий наперёд, спроси кто-нибудь его мнение перед началом всей этой затеи с грузом для мятежников, спрятанного в караван Факира. Но, конечно же, его мнения никто и никогда не спрашивал — ни в этот раз, ни в прошлые, и он уже давно перестал чего-либо ожидать от руководства гильдии, как человек, который перестал ожидать получения адресованных лично ему писем, поскольку знает, что его адрес давно потерян теми, кто знал его и мог бы хоть что-то ему написать.

Немного размяв затекшие плечи, он, не спеша, налил себе в пиалу любимый им кхандский чай, остывшей уже час назад и подёрнутый тонкой масляной плёнкой, но не ставший от этого невкусным, неутративший своего изысканного тонкого аромата — вместе с тем пить его остывшим Нуршату не хотелось, но пустые незанятые ничем собственные руки в такие минуты, когда кучно навалились проблемы, раздражали приказчика даже больше, чем чуть-чуть горчащая жидкость высушенной чайной травы — и сел у самого окна, поглядывая на пыльную мощеную гладким камнем улицу торгового квартала. Там за окном уже начинался обычный суетливо-крикливый день: мелкие торговцы и вполне себе зажиточные купцы открывали свои лавчонки со скрипом, похожим на зевок, разносчики всего, что можно себе представить и нельзя, кричали о своих товарах наперебой, перебивая друг друга, где-то в самой тёмной глубине улицы заскрипела несмазанная тележная ось ремонтника обуви и всяческой мелочи — голос хоть и небольшого, но густонаселенного городка, абсолютно равнодушный к тому, что где-то там далеко-далеко на Дымчатом Перевале решается сейчас судьба ценного для гильдии груза, способного стоить десятка, а то и сотни человеческих жизней в горах Хорасата, если всё же дойдёт до места назначения, к его интересанту. И от этого безразличия шумной улицы Нуршату становилось немного не по себе, только лишь тишина его собственной конторки хоть как-то спасала его душевное равновесие.