Он снова взглянул на Ердена — тот сидит напротив, продолжая сверять даты формирования каравана и изучая отметки пограничных постов, вид у него сейчас такой, будто весь окружающий его мир буквально умещается сейчас в разнице между двумя числами на листах бумаги. Джарггал думает, что не завидует этой способности — видеть только бумагу и не видеть человека за ней, — но сегодня, кажется, впервые за долгое время понимает Ердена и мысли, которые им одолевают в такие моменты.

Если Джарггал сейчас расскажет ему про того приказчика, про предложенные три года назад деньги, про собственное молчание тогда — это будет выглядеть так, будто он что-то скрывал всё это время, хотя напрямую эта ситуация никак не касалась Ердена. Но Ерден, с его памятью на детали и недоверием к людям, которое Джарггал давно перестал принимать на свой счёт, спросит: почему не сказал раньше? И у Джарггала не найдётся хорошего ответа, кроме честного и неудобного — потому что не считал важным, потому что предложение отклонил и решил, что этого достаточно, к чему прошлое ворошить, которое никак не повлияло на службу. Да и не мог Джарггал заранее предугадать, что эта давнишняя история «всплывёт» и станет доставлять неприятности.

Джарггал смотрит на строчку маршрутного листа, где дата стоянки каравана в приграничном городке империи Куорлу указана за два дня до даты, когда, если верить другой грамоте, тот же караван должен был проходить имперский досмотр в сотне вёрст оттуда — расстояние, которое ни один караван не проходит за два дня, даже налегке.

— Ерден, — говорит он, и голос звучит суше, чем он рассчитывал. — Посмотри сюда.

Он подвигает лист через стол, и в тот момент, когда палец Ердена останавливается на несовпадении, Джарггал понимает: рассказать о приказчике придётся — не потому что это доказательство, а потому что молчание сейчас, после найденной нестыковки, будет выглядеть куда хуже, чем выглядело бы честное признание раньше.

Просто он пока не знает, как начать фразу так, чтобы она не прозвучала как то самое предательство, которого Ерден, судя по всему, ждёт от него всё это время.

За три недели до достижения Дымчатого Перевала, в доме Торгового дома Ксеррат, Факира принимают не в общем зале для караванщиков, а в отдельном кабинете — деталь, которую он отмечает сразу и с некоторым удовлетворением: значит, дело важное, значит, платить будут хорошо.

Принимает его человек по имени Нуршат — балакр невысокого роста, с белыми волосами, сливающимися на таком же белом лице, не затронутом даже загаром, несмотря на активное солнце, живость лица балакра подчеркивается только быстрыми светло-голубыми глазами, которые внимательно изучают собеседника. Нуршат далеко не старший в гильдии приказчик, но из тех, кто зачастую говорит от их имени, если более высоким по старшинству гильдейцам неудобно либо невозможно говорить лично.

— Факир-ага, — начинает Нуршат, сам без помощи слуг разливая ароматный кхандский чай, — ваша репутация известна Дому Ксеррат уже давно. Двадцать лет без перерыва вы водите караваны по степям и долам, и ни разу на вас не было ни одной жалобы на пропажу груза, и ни одного случая, чтобы имперская досмотровая служба нашла у вас хоть малейшее расхождение.

— Стараюсь, — отвечает Факир, усмехаясь и принимая пиалу. — Репутация в наше неспокойное время — наверное то единственное, что у купца остаётся к старости как бородавка, хотя той же силы в руках или зоркости в глазах давно уже как не бывало.

— Именно поэтому, Факир-ага, мы обращаемся к вам, а не к кому-то кто помоложе, — Нуршат вежливо придвигает Факиру через стол свиток с описью. — Партия груза весьма крупная, тридцать четыре телеги, груз обозначен как инструменты и части механизмов для мастерских в Хорасате. Оплата щедрая — вдвое выше обычной ставки за караван такого размера.

Факир пролистывает опись — стандартная и уже заштампованная формулировка, ничего вроде бы необычного на первый взгляд, разве что сумма оплаты действительно превышает привычный размер для подобного груза почти вдвое.

— Вдвое, — глухо буркнул он себе в нос как обычное утверждение и кивнул сам себе.

— Ваш путь, Факир-ага, лежит через горную заставу, а не равнинную дорогу, — продолжал Нуршат спокойно, будто отвечает на незаданный вопрос Факира. — Иначе сами понимаете, что дороже нанимать охрану, путь длиннее и оттого также дороже, да и риски разбоя на равнине всегда выше. А также нужно учесть, — он делает небольшую паузу, — что на равнинных заставах в последнее время слишком много лишнего внимания стали уделять крупным караванам из-за большого числа жалоб мелких купцов разного пошиба, а также конкуренции между гильдейскими домами. Наш Дом считает, что предлагаемый нами горный путь будет поспокойнее для такого крупного груза.

Объяснение прозвучало для Факира вполне разумно, поэтому он не стал углубляться и просить разъяснений — вовсе не потому что Факир глуп или, не смотря на свои годы, всё еще доверчив, вовсе нет. Просто за двадцать лет в этом деле он давно выучил и запомнил: излишне въедливые вопросы к нанимателю, предлагающий хорошую оплату, как правило, приводят к одному из двух исходов — либо из-за такого проявления недоверия наниматель обижается и находит другого более покладистого караванщика, либо, что наверное намного хуже, наниматель отвечает правдиво, но что после делать с этой правдой — порой совершенно непонятно, тут либо всё-таки принять, несмотря на риски, о которых только что узнал, либо из-за этих же рисков отказаться от заказа и потерять деньги, что также повлияет на будущие отношения с гильдией.

Факир предпочитает третий путь — тот, что выбирают многие в его положении: спрашивает ровно столько, сколько требуется для приличия, не больше.

— Инструменты для мастерских, — негромко проговаривает он, читая документ, и откладываем опись в сторону. — Надеюсь, у вас всё оформлено должным образом, уважаемый Нуршат?

— Разумеется, — улыбается Нуршат и подвигает к нему стопку грамот, перевязанную лентой. — Печати высшего уровня, документы имперской таможенной палаты, маршрутный лист, всё в полном порядке. Вам не о чем беспокоиться, Факир-ага, кроме самой дороги, за которую уже мы перестанем беспокоиться, если вы согласитесь сопровождать караван.

Факир проверяет печати — бегло, привычным взглядом человека, который делал это тысячи раз, и не находит ничего, что вызвало бы подозрение мастера-караванщика его уровня. Печати выглядят подлинными, потому что они и есть подлинные — просто поставлены на груз, о истинном содержимом которого спрашивать не входит в условия сделки.

— По рукам, — говорит он, откладывая пиалу.

Нуршат улыбается — тепло, искренне, как человек, довольный удачно завершённым делом, а не как заговорщик, довольный удавшейся хитростью.

— Дом Ксеррат ценит людей, которые понимают, что не всякий вопрос требует ответа, — говорит он. — Счастливого пути, Факир-ага. И да — если на заставах возникнут вопросы о содержимом груза, документы говорят сами за себя. Вам нет нужды знать больше, чем в них написано.

Факир кивает, принимая эти слова как обычную формальность нанимателя, желающего лишний раз подчеркнуть надёжность бумаг, — а не как то, чем они являются на самом деле: единственное предупреждение, которое он получит, и единственный шанс отказаться, прежде чем станет частью схемы, о которой предпочёл не спрашивать.

Три недели спустя, стоя перед комендантом заставы у Дымчатого Перевала, Факир будет вспоминать эти слова Нуршата — вам нет нужды знать больше, чем в них написано — и впервые за двадцать лет своей репутации честного купца не будет уверен, что сделал правильный выбор, не задав тогда лишнего вопроса.

Ерден смотрит на несовпадение дат ещё раз — два дня на путь, который не пройти меньше чем за пять, даже без груза, — и уже открывает рот, чтобы сказать Джарггалу, что это, кажется, то самое, что они искали, когда замечает, что тот молчит слишком долго для человека, только что указавшего на важную находку.