Еще раз задумавшись над своими собственными мыслями, Ерден, глядя на уже светлеющее небо над перевалом, пришёл к тому, что слова и уроки Айдына состояли вовсе не в том, чтобы не доверять никому и никогда, наверное Айдын всё же пытался донести до него о том, что доверие должно быть взаимным, оно должно быть выдержанным между двумя людьми, должно пройти некоторое время, чтобы можно было оценить ее ценность и необходимость. Возможно все эти пятнадцать лет Ерден хотел понимать слова Айдына слишком уж буквально, как некий негласный запрет на доверие к любому другому человеку вообще.

Эта новая мысль вовсе не принесла Ердену хоть какого-либо облегчения, но внесла некоторую ясность в голове, схожую с тем, что он почувствовал совсем недавно, когда молодой Сербек раскладывал перед ним на столе найденные в архиве документы — еще далеко неполное прощение самого себя за то, что уже давно прошло и неверные выводы, которыми он руководствовался, но и не боязнь того, что произойдет в ближайшем будущем, когда он озвучит протокол о задержании и изъятии груза.

Он спокойно сложил готовый протокол вдвое, убрал его в заранее подготовленную папку для сегодняшнего изъятия и, прежде чем выйти во внешний двор заставы, где уже слышались первые голоса просыпающихся служащих, произнёс сам для себя вслух, тихо, но чётко, будто отчитываясь перед человеком, который уже давно не мог посетить эту комнату:

— Я проверяю, Айдын, грузы, бумаги и печати, как ты и говорил. Всегда проверяю и перепроверяю. Но порой проверять должно и нужно не грузы и не бумаги, а окружающих тебя людей, и возможно последнее — намного надёжнее.

Затем Ерден встал, поправил ворот форменного плаща, висевшего у двери, прежде чем одеть его, и вышел навстречу солнцу и утру. Ему предстояло довести до конца дело, начатое не несколько дней назад с пришедшим караваном Факира, а задолго до этого — в тот самый день, когда будучи молодым досмотрщиком он впервые столкнулся с тем как нужно оценивать доверие.

Тот «немой», который посетил Факира вчера поутру, вернувшись к своим, сказал остальным только одно: купец пообещал решить вопрос, но все они сошлись на том, что такие обещания ничего не стоят без должного результата, поэтому оставалось только лишь ждать. Впрочем, ожидание было воспринято ими как есть — не как повод для очередной вспышки тревоги, а как рабочий момент, требующий наблюдения и дальнейших действий в случае таковой необходимости.

Их всегда было пятеро, и за годы совместной работы на торговые дома или купеческие гильдии они уже давно перестали нуждаться в лишних словах, чтобы понимать друг друга — привычка, выработанная не характером, а самим родом их занятий: чем меньше было сказано вслух, тем меньше слов дойдёт до чужих ушей.

Старший из пятерых — если у них вообще было такое разделение, а не просто негласный порядок, по которому решения принимал тот, кто дольше служил — сидел в это утро, как обычно, у своего костра, стоявшего отдельно от общего лагеря каравана, поглядывая на неровный свет факелов у ворот заставы, которые начинали уже поочередно гасить, поскольку рассветало, и прикидывал возможные варианты развития событий так же методично, как прикидывал бы их для любой другой задачи, порученной ему за долгие годы такой работы.

Задержка груза сверх обычного срока досмотра сама по себе ничего не значила. Заставы часто тянут время, выжимая лишние пошлины или просто следуя бюрократической неповоротливости. Но досмотр на этой заставе был всё же другим. Досмотрщик считал тюки вдвое медленнее обычного, проводил плетением не только над ними, но и над самими телегами, даже ощупывал доски дна у телег — там, где прежде и не думали проверять. Но важнее всего, что он также задержался у сопровождаемой ими телеги дольше, чем задерживался у прочих, но не для осмотра, а после поспешно ретировался, чего нельзя было ожидать от человека, честно выполняющего тщательный досмотр в рамках служебного долга.

Это последнее обстоятельство тревожило старшего больше прочего. Досмотрщик либо что-то заметил и предпочёл не показывать виду, либо испугался чего-то в его людях — и оба варианта одинаково означали, что застава смотрит в их сторону внимательнее, чем следовало бы.

— Думаешь, знают? — спросил один из четверых, подойдя ближе, чтобы не повышать голос без нужды.

— Не знаю, что именно, но по всей видимости знают или хотя бы догадываются, — не сразу ответил старший, продолжая смотреть на ворота заставы. — Поскольку служащие явно смотрят не туда, куда смотрели бы в ситуации, если бы дело было в обычной для застав бюрократии.

— И что тогда делаем?

Это был далеко не праздный вопрос — за годы работы на подобных заданиях у их отряда уже почти что выработался определённый порядок некоторых запланированных действий на случай, если груз и его содержание окажутся под угрозой раскрытия, и, как правило, порядок этот не предполагал паники или необдуманной поспешности.

— Ничего, — снова ответил старший после очередной паузы. — Пока что ничего. Просто ждём. Потому что если вдруг начнём излишне суетиться или раньше положенного, сами же можем вложить в руки досмотровой службе собственные ключи, чтобы они стали присматриваться к нам ещё более внимательнее, чем нужно, а нам в целом это вообще не нужно между прочим. Оттого продолжаем сохранять вид самой обычной охраны только более ценного груза в этом караване, нежели лежит в остальных телегах — не больше, но и не меньше.

— А что если этот комендант вдруг решит предпринять что-то напрямую и груз будет угрозой? — спросил другой из «немых», выглядевший моложе, чем остальные, тот самый который смотрел на сновавшего у телеги досмотрщика так долго, что заставил его в итоге побыстрее уйти.

— Что ж, — пожал плечами старший и повернулся к нему лицом, в глазах его будто бы отражалась холодная расчётливость, а голос зазвенел металлом. — Если застава изымет наш груз официально согласно протокола — это одно дело. Если же попробуют взять силой, без предъявления документов — готовьте клинки. Я не стерплю произвола даже от досмотровой службы.

— Клинки? — снова уже с сомнением переспросил младший. — Впятером против целого гарнизона заставы?

— Мы здесь не для боя и всё вы об этом прекрасно знаете, — ровно ответил ему старший, хотя по тону было понятно, что эта реплика ему явно не пришлась по душе. — Наша задача лишь в том, чтобы обеспечить в случае чего уход хотя бы малой толики груза. И нас далеко не пятеро. Думаю, что если дело на самом деле дойдет до свалки, то оставшаяся часть охраны каравана также будет на нашей стороне, а это уже явно расклад в нашу пользу, а не гарнизона.

Эти слова прозвучали для всех «немых» как будничный и продуманный план, поэтому более никто из них ничего не возразил. Немые не испытывали ни ненависти к заставе и служившим на ней людям, ни особой преданности делу, ради которого они здесь стояли уже несколько дней кряду; для них это было заданием, одним из многих за их долгую службу, и относились они к нему с той же холодной профессиональной отстранённостью, с какой Ерден относился к сверке дат в документах.

— А купец? — спросил третий, до этого молчавший. — Если он расколется перед комендантом раньше времени?

— Купец расколется, если ему пообещают жизнь взамен молчания о нанимателе, — сказал старший без колебаний, будто эта мысль давно была для него очевидна, а не новостью. — Это не наша забота, чем он рискует. Наша забота — то, что не должно всплыть через него, — а мы и так не сказали ему ничего лишнего с самого начала. Он знает не больше, чем ему положено знать.

Разговор угас сам собой — не потому, что был исчерпан, а потому что все пятеро понимали: дальнейшие рассуждения без новых сведений — пустая трата слов, а слова эти люди, подобные им, тратить не привыкли.

Они разошлись по своим местам вокруг телеги — не спать, а нести дежурство по очереди, как делали каждую ночь с начала карантина, глядя то на тёмный силуэт заставы, то на редкие огни дозорных на стенах, прикидывая расстояния и время, необходимое для разных вариантов развития следующего дня.