— Что же… Благодарю вам за откровенность, — сказал он наконец, пытаясь не выдать ничем своего внутреннего напряжения, хотя его рука, находившаяся на краю стола, на миг всё же сжалась в кулак, но он тут же разжал её, надеясь, что Данияр не заметил этого. — Учту обязательно этот момент при подготовке собственного ответа.

— Абсолютно в этом не сомневаюсь, комендант, — вежливо ответил Данияр, поднимаясь со стула с той же неспешной уверенностью, с какой до этого зашёл в кабинет. — Позвольте мне также добавить, без всякой и какой-либо угрозы или неуважения, но лишь как дельное замечание человека, повидавшего за свои годы немало подобных этому спорных дел: думаю, что чем быстрее разрешится наш вопрос, тем меньше репутационных и иных издержек понесут все интересанты. Гильдия со своей стороны готова рассмотреть альтернативные варианты, которые позволят закрыть это… недоразумение без долгого разбирательства — если, конечно же, сама застава в вашем лице проявит свою прямую готовность к нахождению разумного компромисса.

— Я вас услышал, поверенный. Но так называемый вами компромисс не входит в мои полномочия в данной ситуации, поскольку речь касается, насколько я могу судить из косвенных признаков, оружия, предназначенного мятежному султанату на землях империи, — отрезал Ерден твёрдо, и в этой проявленной им сейчас твёрдости было больше приложенных усилий, чем он хотел показать Данияру.

Данияр дёрнул левым глазом, затем слегка склонил голову — не то соглашаясь с Ерденом, не то просто принимая к сведению позицию собеседника без дальнейшего углубления спора, проявляя всё ту же безупречную нейтральность.

— Как скажете, комендант. В таком случае жду ответа вашего начальства так же, как и вы. Хорошего дня.

Он вышел, оставив дверь приоткрытой, будто не желая утруждать себя даже этим последним жестом вежливости, и в узкую щель будто потянуло холодом, тонкой полосой через весь кабинет. Ерден остался сидеть за столом один, глядя на пустой проём двери.

…

Когда шаги Данияра стихли, Ерден наконец позволил себе то, чего практически никогда не позволял себе ранее. Он уронил лицо в свои собственные ладони и несколько долгих мгновений просто сидел так, слушая в тихом кабинете своё дыхание — оно было довольно громким, чем следовало бы. В голове он пытался унять сумятицу, поднявшуюся сразу по нескольким направлениям одновременно, будто на тех самых весах у камня вдруг взвешивали не груз, а его собственные решения за последние дни с момента прибытия на заставу каравана Факира.

Худший вариант, по мнению Ердена, выглядел довольно просто, можно сказать, до отвращения просто: имперская администрация Куорлу, получив запрос от Ксеррата, о котором говорил Данияр — влиятельной гильдии с давними и обширными связями — распорядится, конечно же, немедленно отпустить задержанный караван, сославшись на перечисленные процедурные упущения самой заставы, ещё до того, как Ерден успеет представить имперской торговой палате досмотровый протокол с приложениями в виде полных показаний Факира и находок Сербека. Если всё пойдёт именно по такому сценарию, то груз с оружием, вероятнее всего, всё же дойдёт до Хорасата, пусть и с некоторым опозданием, при этом самой заставе и Ердену вынесут формальный выговор за недостаточно обоснованное задержание каравана и, что хуже всего, без всякого действенного способа хоть как-то доказать впоследствии, что проведённое им расследование было верным по существу — если единственная улика в виде груза покинет пределы заставы Дымчатого Перевала, растворившись где-то на дорогах империи, как обычно растворяется в степи всякий любой след.

Он поднял голову, мысленно заставляя себя отбросить нахлынувшие на него эмоции и думать хладнокровно, не тонуть здесь и сейчас в худшем из возможных сценарии сразу, не позволять себе роскошествовать в поднимающейся панике, которую в его ситуации мог бы себе позволить зажиточный купец, но не он, не комендант Дымчатого Перевала.

Тут же в голову пришел второй вариант — администрация потребует от него объяснений, но не станет сразу и немедленно распоряжаться об освобождении груза, дав время на необходимое разбирательство. Это оставляло ему шанс, настолько же узкий, насколько была узка щель в приоткрытой Данияром двери, но в тоже время оно требовало от Ердена немедленно подготовить и отправить собственное встречное сообщение, также напрямую тому же имперскому чиновнику, к которому, вероятно, уже обратился Ксеррат, чтобы версия событий, изложенная комендантом заставы, дошла раньше или хотя бы одновременно с гильдейской версией от Данияра.

Третий вариант, был наверное самым тревожным из всех. Первым вмешается не имперское, а клановое начальство. Этот вариант был возможен в том случае, если Ксеррат имеет связи не только в Куорлу, но и среди старейшин кланов, ведь земля заставы формально принадлежит клану Тау-Кут. В этом случае давление на него могло прийти уже с той стороны, откуда Ерден этого меньше всего ожидал. Кланы, как правило, говорят не языком уложений и статей, а языком крови, родства и старшинства, против которого никакая припасённая Ерденом грамота с печатью не имела абсолютного веса, да и разбираться с клановым давлением ему было бы сложнее вдвойне, поскольку клан, как правило, не подчинялся тем же процедурным нормам, что имперцы.

Ерден заставил себя остановиться и перечислить не только опасности, но и то, что оставалось в его собственных руках. Тогрул Данияра, вероятно, долетит до Ксеррата за два-три дня, оттуда сообщение пойдёт дальше, к нужным людям в имперской администрации, — то есть у него было по меньшей мере несколько дней, а не одни сутки, вопреки словам самого Данияра о завтрашнем ответе. Возможно, эта угроза «уже завтра» была сама по себе частью давления — попыткой заставить Ердена поспешить, принять неверное решение под страхом немедленной расплаты, вместо того чтобы действовать методично.

Он поднялся, вышел в соседнюю комнату, где Айрил всё ещё разбирала протокол утреннего изъятия, и коротко бросил:

— Собери Джарггала. И подготовь бумагу для собственного тогрула — сегодня же отправляем встречное донесение в Куорлу, не дожидаясь ответа палаты.

Айрил подняла взгляд, тут же уловив перемену в его голосе — не панику, а ту особую собранность, что появлялась у коменданта всякий раз, когда дело переставало быть теоретическим и становилось срочным.

— Что случилось?

— Ксеррат решил не ждать разбирательства, — коротко сказал Ерден. — Они бьют по самому быстрому пути — через имперскую администрацию, минуя палату. Значит, и нам придётся бить туда же, и как можно быстрее.

Сколько себя помнила, Айрил готовила документы всю свою жизнь — сначала при своём отце, который вёл записи, управляя своей небольшой базарной лавочкой, потом здесь, уже на заставе, куда её взяли писарем семь лет назад, когда отец умер зимой от лёгочной хвори и Айрил не знала куда податься и чем заняться. За эти годы, проведённые на заставе, она научилась смотреть на служивших здесь не так, как обычно они смотрели сами друг на друга, а как человек, который записывает каждое слово за говорящим и потому невольно замечает за ними то, на что сами говорящие не обращают внимания.

Ердена она научилась уважать и довольно высоко ценила — не той почтительностью, что обычно положена коменданту исключительно по занимаемой им должности, а намного иначе и глубже. Айрил видела, сколько бумаги он мог перевести, переписывая слово за словом, прежде чем остаться довольным найденной формулировкой, и понимала, что эта его дотошность — вовсе не форма занудства, а словно проявление его заботы о людях, чья судьба порой зависела от точности применённого комендантом слова в отчётах и прочих документах. Она также видела, что его одиночество было осознанным выбором, сделанным им однажды и с тех пор поддерживаемым исключительно усилием воли, и по всей видимости это усилие в последние дни, впервые на её памяти, начало давать слабину.