Джарггала она знала как человека, которого легко можно было бы недооценить, если судить только по его внешней небрежности, довольно часто проявляемой им в повседневности — циничного, любящего всякие мелкие вольности вроде подарка в виде вяленого мяса, курта или табака от мелких торгашей, но при этом обладавшего тем видом практической служебной честности, что бывает поважнее любой иной показной безупречности. А после того как она узнала о его признании коменданту, которое он сделал несколько дней назад будучи наедине с Ерденом, Айрил в очередной раз пересмотрела своё мнение о Джарггале, соотнося его с тем самым уважением, что не принято выражать вслух, держа при себе.
О караванщике Факире она думала со сложными чувствами, ведь он по сути был для неё незнакомцем, оттого в её суждениях не было ни капли осуждения, но и сочувствием называть это было никак нельзя. Она достаточно долго вела документы заставы Дымчатого Перевала, чтобы знать: почти каждый человек хоть раз в жизни да и выбирал возможность не задавать вопрос, ответ на который был бы неудобен, и Факир не был ни первым, ни последним в этом смысле. Но несмотря на это она всё же записывала его объяснения только сегодня утром у камня весов и явственно слышала в его уставшем старом голосе слой честности, что позволил ей поверить в то, что купец достаточно искренен и не пытается с помощью лжи или полуправды вывернуться, понимая, что часть ответственности лежит полностью на нём.
Данияра она и вовсе поначалу приняла, как и все присутствовавшие, за простого охранника караванного груза, но уже после его первой же бесстрастной речи, произнесённой у камня весов, испытала нечто похожее на смешанное профессиональное восхищение, разбавленное большим бурдюком тревоги. Айрил сама всю свою жизнь привыкла работать над точностью записываемых ею формулировок в документы Дымчатого Перевала и за семь лет службы научилась ценить не только свои навыки, но и чужое мастерство в таком деле, несмотря на то, что действия и документы Данияра были в данном случае направлены против интересов заставы. Его встречный протест, который она перечитала несколько раз, практически был составлен безупречно — в нём не было ни одной лишней запятой, ни одного ненужного слова или пространной формулировки, за которое можно было бы хоть как-то уцепиться, чтобы отклонить его рассмотрение. Противостоять такому опытному человеку означило в их ситуации только одно — потребуется от всех на заставе работать вдвое, а может и вчетверо, тщательнее установленных на заставе обычных стандартов, и часть личности Айрил — та, которая в своё время восхитилась условиями службы и полюбила досмотровую работу с текстами различных документов больше, чем конечный результат — находила в данных сложившихся обстоятельствах какое-то мрачное удовольствие.
Что касается начальника гарнизона заставы Батыра, то она старалась не думать о нём слишком долго, но вовсе не потому что обычно вообще не думала о Батыре, а потому что полёт её мысли в эту сторону она тщательно контролировала, не позволяя им ничего лишнего, чтобы они не смогли хоть как-то отразиться на её лице, особенно в те ситуации когда он появлялся рядом с ней. Но Айрил, конечно, не могла не отметить суровость и опытность Батыра, двенадцать лет службы которого в досмотровой службе выработали в нём вымуштрованную размеренность и основательность, с которой он, как правило, расставлял посты и разговаривал с младшими бойцами, краткость докладов, когда он заходил к Ердену, и вот уже сколько зим сдерживаемый им интерес, так и не позволивший ему начать с ней разговор, который вряд ли хоть как-то касался их общей службы. Она чувствовала и знала за ним этот интерес, но тем не менее держала уже саму себя в руках, как привыкла держать драгоценные записи внутренних протоколов или прямых распоряжений Ердена, словно подшивая их в отдельную папку, которую не должны были увидеть ни Батыр, ни кто-либо ещё, но к которой она возвращалась время от времени.
Впрочем, в сложившейся ситуации все эти мысли здесь и сейчас, несомненно, отступили на второй план, ввиду срочности самого дела, стоящего перед их досмотровой службой. Непосредственно Ерден дал ей чёткую задачу — составить встречное донесение в Куорлу и она взялась за её исполнение с той же собранностью и методичностью, с какой готовила документы по изъятию груза в караване Факира до самого утра бралась, перед которой даже накопившаяся усталость последних дней была чем-то незначительным и не требующим хоть маломальского внимания с её стороны.
Для начала Айрил приступила не с формулировок в документе, а с перечня имеющихся фактов, которые нужно было изложить в строгой логической последовательности, чтобы каждый предыдущий подчёркивал и усиливал следующий. С этого ракурса следовало указать на подлинность собранных досмотровой службой улик в виде расхождение в датах маршрута и подтверждённое совпадение оттиска печатника на грузах разных лет. Затем стоило привести данные предыдущих подобных дел, найденных Сербеком в архивах заставы и предоставить полные показания Факира, данные им на добровольной основе. И, наконец, акцентировать на сам факт обращения Ксеррата напрямую к имперской администрации в обход процедуры рассмотрения в торговой палате, который если следовать логической последовательности, выстраиваемой Айрил, выглядел в больше степени как признание слабости их позиции, чем уверенность в их правоте, поскольку при абсолютной законности своих действий было бы маловероятным даже рассматривать вариант поиска обходных путей влияния на возникшую ситуацию. Она постаралась записать этот напрашиваемый вывод отдельной строкой максимально чётко, избавив формулировку деталями, которые можно было бы считать неким рассуждением и насытив её так, что вывод звучал как очередной факт среди других выявленных заставой фактов.
Ерден зашёл в кабинет, где Айрил корпела над первым черновым наброском, спустя примерно в полтора полена в костре, сел напротив неё, взял черновик и молча стал вчитываться в строчки, слово за словом, с тем же обычным вниманием, с каким читал любой документ, оформляемый на заставе. Айрил, глядя на его знакомое ей уже семь лет сосредоточенное лицо, поймала всё же саму себя на мысли, что примерно также выглядит и она сама, когда, читая, оценивает чужой текст и чужие формулировки на применимость в той или иной ситуации, ища логические трещины в документе, чтобы перекрыть их прежде, чем их найдёт противоположная сторона.
— Кхм… Вот здесь, Айрил, — сказал он, указывая указательным пальцем на середину текста в черновике, — слишком уж похоже на неуклюжее оправдание. Мы не должны дать и камешка неуверенности, будто оправдываясь, мы исключительно докладываем — чётко, сухо, по существу, без возможности иной трактовки.
Айрил молча кивнула и тут же при Ердене переписала указанный им абзац, убирая интонацию защиты, заменяя содержание на хладнокровные и неоспоримые факты — умение, которое она выработала за годы своей службы в досмотровой службе, чтобы правда в заковыристых строках документа звучала неопровержимо, а не жалобно словно бездомный котёнок, перо под её рукой уверенно выпрямляло каждую фразу, не меняя при этом общей направленности документа и не внося сумятицу в ранее изложенные факты.
— Уже намного лучше, да, — удовлетворенно сказал Ерден, дочитав новый вариант переписанного Айрил абзац. — Стоит также добавить вот здесь ещё одну строчку ближе к концу, прямо указав на вмешательство юридического представителя гильдии, включенного с непонятно какой целью в числе охраны каравана с самого начала, при том что у него с собой была грамота имперской палаты. Пусть чиновники в Куорлу при ознакомлении с нашим документом зададутся логичным вопросом — зачем обычному купеческому грузу требуется поверенный настолько высокого уровня, причем заранее приставленный под видом охранника к грузу.
Айрил также вписала и эту подсказанную Ерденом деталь, перо было на миг замерло над бумагой, когда Айрил задумалась над формулировкой почётче, а затем аккуратно легло на неё нужной и понятной строкой, при этом Айрил отметила про себя, что именно эта фраза, короткая и буквально на первый взгляд вполне себе второстепенная и даже малозначащая, если смотреть ситуацию, изучаю каждую её деталь отдельно, может в конце концов оказаться возможно самой убедительной во всём подготовленном ею документе — тонкость, которую приметил точный глаз и досмотровое чутьё коменданта, а она сама чуть было не упустила, немного увлёкшись перечислением более очевидных улик.
