Ерден медлил с ответом дольше, чем ему хотелось бы при подчинённых.

— Формально земля заставы принадлежит клану, — сказал он наконец. — Но досмотр и охрана перевала — обязанность, возложенная на меня империей Куорлу, согласно давнему соглашению между кланом и империей о совместном использовании прохода. Если совет прикажет отпустить груз в нарушение имперской процедуры, я окажусь между двух прямых, взаимоисключающих приказов, каждый из которых формально законен для своей стороны.

— И что вы сделаете в таком случае? — тихо спросила Айрил, впервые подав голос за весь разговор.

Ерден посмотрел на неё, затем на Джарггала, затем на Батыра — трое людей, которым он, вопреки пятнадцати годам собственного правила, теперь доверял больше, чем кому-либо со дня смерти Айдына.

— Я буду держать груз под конфискацией заставы, пока не получу однозначный ответ от той инстанции, которая обладает большей юридической силой в вопросе контрабанды оружия, — сказал он твёрдо. — Совет клана компетентен в вопросах земли и торговых отношений. Вопрос о военной контрабанде мятежникам — вопрос имперский по существу, независимо от того, чья земля под ногами у заставы. Если совет сочтёт нужным сместить меня с должности за это решение — пусть смещает. Груз я не отпущу, пока не буду уверен, что делаю это на законном основании, а не под давлением, каким бы оно ни было — гильдии, империи или собственного клана.

В комнате повисла тишина после произнесённого Ерденом решения, которое теперь надлежало только исполнять, а не обсуждать заново.

— Значит, ждём ответа из Куорлу, — сказал Джарггал наконец, — и надеемся, что тогрул Данияра не долетел быстрее нашего, а связи гильдии в имперской администрации не окажутся сильнее, чем наши доводы.

— Именно так, — подтвердил Ерден. — Остаётся только ждать.

Он произнёс эти слова спокойно как обычно произносил распоряжения о досмотре очередного каравана, но в глубине у Ердена всё же засело холодное, неотступное сознание того, что впервые за пятнадцать лет службы исход дела зависел не от его собственной дотошности и не от тщательности собранных улик, а от того, чей гонец окажется быстрее, и чьи связи весомее — от воли людей, которых он никогда не видел и вряд ли когда-то увидит, сидящих где-то в больших проветриваемых кабинетах и решающих его мелкое дело среди десятков прочих, для них, вероятно, не более значимых, чем любое иное пограничное недоразумение.

Ночь прошла в тишине, без всяких вестей — ни тогрула, ни нового гонца от кого бы то ни было, только привычные звуки заставы, окрики дозорных на стенах, скрип ворот, дальнее ржание лошадей в загоне. Эта тишина, вопреки ожиданиям служивым людям с заставы, казалась куда тяжелее любой определённой, пусть даже и дурной, новости.

Тогрул вернулся на исходе шестого дня ожидания — не тот же самый, что улетал с донесением Айрил, а другой, незнакомый — птицевод заставы поначалу даже не признал его издалека, приняв за случайную хищную птицу, кружащую над стенами, пока тот не пошёл на снижение прямо к птичьим насестам.

Весть о прибытии птицы разнеслась по заставе быстрее, чем сам Ербол успел добежать до кабинета коменданта. Ерден через окно заметил, как во дворе замерли сразу несколько человек, вглядываясь куда-то вверх, включая Толеу, который в этот момент как раз выходил из конюшни с охапкой сена из свежего фуража, который прибыл этим утром, и так и остался стоять с ней в руках, глядя вверх.

Ерден сам вышел во двор, не дожидаясь, пока ему принесут донесение, что было не в его обычных правилах, но должной выдержки на формальное ожидание в собственном кабинете у него в этот момент не хватило, как-никак к концу приближался уже четвёртый день, нервы Ердена были на пределе — и наткнулся на Ербола, который задыхаясь от быстрого бега, просто указал рукой к навесу с тогрулами.

Футляр на лапе прилетевшей незнакомой птицы был другим — не тем прочным и оттого более громоздким, что отправляли они сами, а более лёгким, изящным, обновлённого имперского образца, с печатью, которую Ерден узнал сразу: официальная печать канцелярии наместника Куорлу, ведающего пограничными делами.

Прежде чем сломать оттиск, Ерден на мгновение задержал на нём взгляд — привычка, въевшаяся глубже, чем ему хотелось бы признавать даже перед самим собой. Воск лёг ровным, нетронутым цветом, без единой трещины по краю, без какого-либо помутнения, что может дать даже весьма умелое несанкционированное вскрытие и повторное запечатывание уже чужой рукой. Что бы ни случилось с этим футляром между Куорлу и заставой, содержимого никто не касался — и только после этого, а не раньше, он, наконец, позволил себе развернуть сам документ.

Он сделал это здесь прямо во дворе, при всех, понимая, что скрывать содержание всё равно не удастся дольше нескольких минут, а открытость сейчас, возможно, важнее показной сдержанности. Бумага чуть похрустывала на ветру, будто и она нервничала вместе со всеми, кто столпился вокруг, пытаясь разглядеть, что же написано на полученном документе.

Первые строки были сухими, канцелярскими — подтверждение получения обоих донесений, от заставы и от Торгового дома Ксеррат, констатация того, что дело рассмотрено с должным вниманием к обеим сторонам. Ерден пробегал глазами дальше, чувствуя, как внутри нарастает напряжение, что не отпускало его все эти четыре дня подряд, свернувшееся где-то под рёбрами и не желавшее разжиматься ни на миг раньше срока, и наконец добрался до сути изложенного.

Наместник высланным документом признал основания, изложенные досмотровой службой заставы для задержания и последующей конфискации груза, перевозимого караваном Факира, достаточными для дальнейшего разбирательства торговой палатой, одновременно отклоняя протест гильдии о немедленном освобождении груза с мотивировкой преждевременности вплоть до завершения официального рассмотрения данного дела о задержании по существу. Отдельным пунктом в документе было указано на приложенные к донесению заставы сведения о выявленных предыдущих подобных случаях, на присутствие в караване под видом охранника юридического представителя гильдии. Данные обстоятельства были сочтены наместником как заслуживающие отдельного и пристального внимания при рассмотрении дела по существу, а также основанием, которое напрямую препятствует скорейшему закрытию дела.

Ерден, державший документ всё более уверенно с каждым прочитанным словом, наконец дочитал его и на небольшое мгновение будто застыл, державшееся внутри него напряжение словно схлынуло волной и пропало, буквы на прочитанном документе вдруг снова стали обычными буквами, а не предвестником очередных неприятностей. Только после этого он позволил себе медленно выдохнуть, избавляясь от всех остатков накопленного за четыре дня напряжения, и задышать свободно и полной грудью, плечи же его, до этого мгновения незаметно для него самого будто бы неестественно приподнятые вверх, казалось опустились на положенное им место.

— Ну что там? — не выдержал Джарггал, подошедший ближе вместе с остальными, кто успел собраться во дворе, и в его голосе было столько же нетерпения, сколько скопилось у всей заставы за эти четыре дня разом.

— Груз остаётся под конфискацией, — спокойно ответил Ерден, даже не ожидая насколько ровно прозвучал его голос. — Наместник отклонил протест гильдии о немедленном освобождении груза. Дело будет передано торговой палате для полного разбирательства по существу выявленных нами нарушений.

Во дворе раздался негромкий, но отчётливый гул облегчения — не радостные крики, застава не была местом для настолько уж открытого проявления чувств, но короткие переглядывания, кивки, чьё-то тихое «слава богам» откуда-то со стороны младших досмотрщиков, и даже Толеу, всё ещё стоявший с охапкой сена в руках, позволил себе широкую, ничем не сдерживаемую улыбку, отчего сено в его руках качнулось и просыпало на землю несколько соломин, которых он, несмотря на свою природную скупость, позволил себе не заметить, поддавшись охватившему всех всеобщему воодушевлению исходом этого дела.