— Урезай на четверть, — говорит он наконец. — Не больше, такую малость может вообще и не заметят. Но если Факир или его люди все же поймут, что их лошадям урезали положенную норму и спросят — отвечай прямо: карантин затянулся дольше обычного, запасы заставы не рассчитаны на полсотни лишних голов, норма временная, до конца досмотра, ссылайся лично на меня. Это не наше упущение, застава в целом не рассчитана на такой большой караван, поэтому это больше следствие их численности — пусть Факир это и объясняет своей охране, если недоволен, не ты. А недостаток нормы для лошадей пусть компенсируют из своих запасов.

— А если карантин затянется дольше четырёх дней даже с урезанием?

— Тогда будем резать ещё, — резко ответил Ерден, снова опуская взгляд на маршрутный лист и давая фуражиру понять, что разговор для него окончен. — Или найдём способ, чтобы карантин не затянулся так надолго. Заготовь также точный подсчёт на бумаге — сколько ушло, по какой норме, с какого дня, — на случай, если Факир решит потом жаловаться в столицу на условия содержания его каравана. Мне нужна запись, а не просто твоё слово, при всём уважении.

Толеу усиленно закивал головой, привычный к тому, что комендант заставы не принимает ничего на веру, даже от людей, с которыми служит не первый год, постоянно записывая что-то даже на клочке бумаги для памяти, если под рукой нет досмотровой книги или черновика, и, извинившись ещё раз за поздний час, удалился, закрывая за собой дверь.

Джарггал, дождавшись, пока шаги стихнут в коридоре, качает головой с полуулыбкой.

— Даже фураж у тебя должен быть подтверждён бумагой.

— Особенно фураж, — отвечает Ерден, не поднимая взгляда. — Если Факир решит, что мы нарочно морим голодом его лошадей, чтобы надавить на него, это будет первое, к чему придерётся Дом Ксеррат, а может и вся гильдия караванщиков, когда встанет вопрос, почему карантин затянулся дольше положенного. Бумага защитит нас лучше, чем любое объяснение задним числом.

Джарггал не спорит — просто пододвигает следующий лист маршрута ближе к свету лампы, и оба возвращаются к работе, которую прервали на несколько минут, но которая никуда не делась и не станет легче от того, что где-то во дворе полсотни чужих лошадей теперь едят на четверть меньше положенного.

Ночь давно перевалила за середину, лампы догорают и начинают нещадно чадить, требуя то и дело подливать свежего масла, а стопка просмотренных грамот на столе растёт медленнее, чем хотелось бы обоим.

— Архив, — говорит вдруг Джарггал, отрываясь от очередного маршрутного листа. — У нас должны храниться копии старых досмотровых записей, не только с этой заставы — общий свод по границе, что рассылают раз в год из имперской палаты для сверки. Если тот груз тканей три года назад, о котором я говорил, действительно проходил досмотр с тем же почерком печатника, запись должна быть там.

Ерден без слов поднимается, снимает с полки в углу кабинета тяжёлый, редко открываемый сундук с прошнурованными свитками — годовые своды, которые застава обязана хранить по уставу, хотя за все годы службы Ерден заглядывал в них едва ли трижды. Плотная пыль на крышке говорит о том же.

Поиск занимает больше времени, чем они думали — свитки не подписаны по темам, только по годам и месяцам, и приходится читать почти каждую строку, чтобы найти упоминание груза тканей с равнинной заставы, где раньше служил Джарггал.

Находит эту запись в итоге сам Джарггал — не потому что помнит точную дату, а потому что узнаёт название заставы прежде, чем успевает прочесть остальное.

— Вот, — говорит он, разворачивая свиток на столе рядом с грамотами каравана Факира. — Груз тканей, контора-посредник, название я и тогда толком не запомнил, что-то на «Т». Досмотр пройден без замечаний. И вот здесь, — он указывает пальцем, — оттиск печати формирования груза.

Ерден подносит обе грамоты — старую, трёхлетней давности, и нынешнюю, от каравана Факира — почти вплотную друг к другу под светом лампы. Руна связи на обоих оттисках вытянута книзу одинаковым, характерным образом — не просто похожий стиль, а, насколько можно судить без специального инструмента, работа одной и той же руки.

— Это уже не случайное сходство по памяти, — говорит Джарггал тихо. — Это два оттиска рядом, Ерден, за разные годы. Такое можно приложить к отчёту.

Ерден молчит, разглядывая обе печати ещё долго, сверяя мельчайшие детали — толщину линий, угол, с которым руна связи изгибается у основания.

— Одна рука, — соглашается он наконец. — Но этого всё ещё недостаточно.

— Недостаточно для чего? — не понимает Джарггал.

— Недостаточно, чтобы предъявить Факиру обвинение, — поясняет Ерден. — Совпадение почерка печатника доказывает, что один и тот же мастер оформлял разные грузы три года назад и сейчас. Это не доказывает, что груз Факира — не тот, что заявлен по его документам. Это доказывает только то, что кто-то в окружении Дома Ксеррата пользуется услугами печатника, услуги которого слишком дороги для такого груза как «инструменты и части механизмов для мастерских».

— Тогда что нам нужно?

— То, что я искал с самого начала, — Ерден откладывает обе грамоты и возвращается к маршрутному листу с несовпадением дат. — Не подозрительный почерк, а факт, который невозможно объяснить иначе, кроме как ложью в документе. Печатник может работать на кого угодно — это не преступление. А вот два дня пути там, где нужно пять, — это уже цифра, которая не лжёт, даже если печать честная.

Он придвигает к себе чистый лист и начинает выписывать хронологию заново — теперь уже не вразброс, а по порядку, день за днём, от даты формирования каравана до дня его прибытия на Дымчатый Перевал, сверяя каждую отметку поста с расстоянием между точками по карте, что висит на стене кабинета.

Джарггал молча придвигается ближе, чтобы смотреть через плечо, и на этот раз ни один из них не вспоминает ни о недоверии, ни о трёхлетнем умолчании — только о цифрах, которые наконец начинают складываться в единую, неудобную для караванщика Факира картину.

Спустя месяц после первого урока с весами Айдын усадил Ердена не у камня и не за стол с оттисками, а перед свитком имперского реестра — длинным перечнем имён, выданным каждой заставе для служебного пользования.

— Печать, юноша, ставит не гильдия и не купец, — говорит он, разворачивая свиток. — Печать ставит печатник — мастер, обученный этому ремеслу, которое передаётся через ученичество, как кузнечное дело или знахарство, только куда более редкое ибо требует наличия магического умения, которое либо даётся кому-либо от роду, либо нет. На всю империю мастеров с такими умениями не более двух десятков и каждый из них вписан в имперский реестр.

— А если вдруг кто-то из них не указан в реестре?

— Если не включен в реестр, то такая печать признается по закону недействительной, а любой груз, скрепленный недействительной печатью, подлежит полной досмотровой проверке без каких-либо исключений, — отвечает Айдын. — Поэтому это ремесло считается узкоспециализированным, поскольку включает требовательный начальный отбор кандидатов, довольно долгое обучение, прохождение обязательной процедуры лицензирования со стороны имперской палаты. В связи с этим подделать технику нанесения руны связи практически невозможно — здесь необходим не только верный рисунок оттиска, но и уверенное движение рук, которое внимательный проверяющий распознаёт не хуже, чем делец на ощупь фальшивую монету.

Ерден изучает реестр, не спеша проводя пальцем по каждому имени — большинство из них ему ничего не говорят, кроме нескольких, о которых видимо он уже как-то слышал от других сослуживцев с заставы.

— Не могу понять… — задумчиво протягивает Ерден. — Если мы итак знаем, что печать либо действительна, либо нет — тогда к чему нам вообще запоминать имена этих мастеров и их клейма?

Айдын забирает свиток у Ердена, откладывает его в сторону и смотрит на него долгим взглядом, прежде чем заговорить — тем самым взглядом, каким обычно смотрит человек, который готовится сказать что-то важное и подбирает для этого нужные слова.