Джарггал встречает её у ворот сам, без младших досмотрщиков.

— Припозднилась, — говорит он вместо приветствия.

— Задержалась у сестры, — отвечает Сауле, откидывая полог телеги. — Как обычно, Джарггал-ага?

Он окидывает взглядом мешки — привычным, беглым взглядом человека, который, даже мельком взглянув, отличает честный груз от нечестного по одному запаху и виду упаковки, без всякой магии. Ничего подозрительного он не ищет — и не находит.

— Как обычно, — соглашается он.

Он не подносит мешки к весам. Не проводит рукой, запуская магию плетения, в поисках потаённых полостей. Просто кивает страже — пропустить — и Сауле, прежде чем тронуться дальше, протягивает ему свёрток промасленной бумаги — кусок того самого вяленого мяса сычанов, немного, ровно столько, сколько один человек съест за пару дней.

— Спасибо, что не мучаешь долгими вопросами, — говорит она. — Не все здесь такие понимающие.

— Служба такая, — отвечает Джарггал, пряча свёрток за пазуху. — Не всем дано понимать, что не каждый мешок курта — государственная тайна.

Телега уезжает в темноту, а Джарггал возвращается на пост, где младший досмотрщик Сербек, совсем ещё юный мазар (как и Ерден) из клана Тау-Тел, темноволосый, безусый, худощавый как жердь, среднего роста, но как будто бы непропорционально длинными руками, замечает свёрток за пазухой Джарггала.

— Это… она вам передала? — спрашивает он тем тоном, каким обычно спрашивают о тех вещах, в которых бывают не уверены, что о них вообще можно хоть как-то спрашивать вслух.

— Расслабься, Сербек, это всего лишь мясо, — коротко отвечает Джарггал, чуть улыбнувшись. — Не оружие, не зажигательная смесь, не серебро или какой-то другой запрещённый к провозу груз. Эта женщина вот уже третий год возит одно и то же, может быть я даже знаю её товар лучше, чем она сама.

— А если Ерден-нойон узнает? Если будет задавать вопросы?

Лицо Джарггала снова расплывается в улыбке — без злобы, скорее устало от таких глупых вопросов молодого.

— Комендант привык взвешивать караваны и содержание бумаг. Но в то же время он не может взвесить, каково это — от зари до заката стоять на воротах перевала, когда за спиной у тебя двадцать лет безостановочной досмотровой службы, а в этот момент перед тобой — обычная, усталая женщина, у которой в голове только одно желание — попасть домой засветло. Когда-нибудь, Сербек, и ты поймёшь как отличать ситуации, при которых действительно необходимо проявлять строгость, а где достаточно простой человеческой вежливости.

Сербек мотнул головой, поняв, что старший досмотрщик Джарггал не считает, что сделал или делает нечто дурное. По всей видимости мясо для него не взятка, а некая форма благодарности, неотъемлемой части устоявшегося негласного порядка вещей на заставе, который держится здесь куда дольше, чем даже сам Ерден находится в своей должности. Но также понятно, что записи об этой торговке в досмотровой книге не будет — и не потому что Джарггал желает скрыть свой проступок, а потому что в этой ситуации попросту нечего и записывать — поскольку с его точки зрения ничего не было.

Впрочем старший досмотрщик Джарггал не знает — да и обычно не задумывается, — что именно такая его привычка однажды, уже при другом грузе, другой ситуации или другом человеке у ворот заставы, может стоить ему и его сослуживцам дороже стоимости свёртка вяленого мяса.

Кабинет коменданта — самая тёплая комната заставы, не потому что так задумано, а потому что Ерден сам следит, чтобы очаг здесь не гас: сырость портит бумагу быстрее, чем что-либо ещё, а бумага — единственное, что портиться права не имеет.

Он раскладывает на столе три книги — учёт пошлин, учёт довольствия, учёт досмотров — и переносит записи дня из черновых листков в чистовые, ровным, убористым почерком, который вырабатывал годами специально так, чтобы даже спустя десять лет любой писарь, взяв книгу в руки, мог прочесть без труда. Три бруска серебра, изъятых у Пялана. Расход фуража за неделю. Сорок два досмотренных тюка, один — с нарушением.

Работа не требует внимания настолько, чтобы занять мысли целиком, и мысли, как обычно в этот час, расходятся сами по себе — туда, куда он предпочёл бы их не пускать.

Он думает о том, что Джарггал сегодня снова обречённо вздохнул, когда он сказал взвесить всё, даже привычное. Джарггал считает это упрямством, педантичностью человека, который не умеет отличить своих от чужих. Может быть, отчасти так и есть. Но Ерден в отличие от Джарггала помнит — не как рассказ, а как ощущение в теле, — что значит один раз довериться пустому слову вместо показаний на весах: три дня тишины, потом дым не с той стороны, потом три года войны в горах с повстанцами, которую Ерден не разжигал, но и не помешал разжечь, а ведь нужно было всего-навсего воспользоваться весами.

Люди меняются, стареют, продают верность за старый долг, влюбляются, боятся, устают — и в любой момент могут повести себя иначе, чем вели себя только вчера. Бумага же в отличие от людей не меняется. Запись, сделанная сегодня, останется той же и через десять лет, и если что-то в ней не сойдётся — не сойдётся именно потому, что где-то солгали, а не потому что кто-то передумал, испугался или влюбился не вовремя.

Он не обманывает себя, будто это делает его счастливым. Одиночество — не выбор, который приносит ему личное и, можно сказать, глубокое удовлетворение; это просто цена, которую он однажды заплатил и с тех пор платит каждый день снова и снова, потому что не нашёл способа платить меньше. На заставе не живёт рядом его семья, нет даже друга, с которым можно было бы разделить вечер без того, чтобы вписывать очередную запись в досмотровую книгу или отмечать в памяти невыполненное обязательство или долг, который однажды придётся возвращать в самый неподходящий момент. Оттого Ерден и не любит быть в долгу перед кем-либо, даже перед самим собой и уж тем более перед своей собственной совестью.

Старший досмотрщик Джарггал, возможно, ближе всех к той категории людей, к которым Ерден испытывал то, что в отдельной ситуации можно было бы назвать привязанностью — двадцать с лишним лет на службе делают своё дело, хочет того Ерден или нет — это всё-таки как-то сближает людей даже на каком-то духовном уровне. Но вопреки строгим порядкам, введённым Ерденом, Джарггал всё также продолжает брать вяленое мясо у мелкой торговки, не считая при этом, что такой поступок стоит отдельного доклада Ердену. Он знает об этих махинациях кхандца, но еще ни разу не высказал ему об этом вслух, никоим образом не проявил своего недовольства. Знает, но ничего не делает, потому что Ерден где-то глубоко внутри себя понимает, что мясо — не серебро и не оружие, вовсе не то, что меняет ход событий вокруг заставы. Знает — и всё равно каждый раз, когда Джарггал говорит ему, щурясь, «не в первый раз, нойон, можно и мягче», внутри у Ердена поднимается то самое старое, знакомое напряжение: а что если именно в этот раз — это не мешок с мясом или куртом.

Он смотрит в досмотровую книгу, придвигает чернильницу поближе к себе, чтобы дописать последнюю строчку, и на миг задерживает перо над бумагой, обдумывая что именно вписать и затем записывает.

Осмотрено сорок два тюка грузов. Выявлено одно нарушение. Обычный день.

Он поднимает глаза и снова замечает за окном сигнальный дым — на подходе большой караван, и по всей видимости намного крупнее обычного, который подойдёт к заставе не раньше неумолимо приближающегося утра.

Ерден откладывает перо и разминает пальцы руки, но не спешит закрывать досмотровую книгу — просто продолжает сидеть за столом, разглядывая ровные строчки записей собственного почерка, будто бы ища в них ответ на свой собственный вопрос, который он не решается задать самому себе.

Затем гасит одну из ламп, оставляет вторую — записи ещё не закончены — и возвращается к работе.

Батыр, командир гарнизона заставы, темноглазый и темноволосый мойыр с низким лбом, широкоплечий, с густыми бровями и усами, под которыми топорщатся толстые губы, по привычке с раннего утра входит в кабинет коменданта, не дожидаясь приглашения — за годы службы бок о бок это стало то ли привычкой, то ли даже неким ритуалом, на которую Ерден, став комендантом заставы, давно уже перестал обращать внимание.