Старший, оставшись почти в одиночестве у своего костра, ещё раз мысленно вернулся к досмотрщику, крутившемуся возле их телеги. Что-то в этом человеке — не в его действиях, а в самой перемене темпа — говорило о приказе сверху, а не о личной инициативе младшего служащего. А приказ сверху означал, что кто-то в заставе уже думает о них конкретно, а не о караване вообще.
Он не знал, что это значит наверняка — ни того, что уже решено Ерденом за закрытыми дверями кабинета коменданта, ни того, что готовится Батыром на стенах, ни того, какие слова записаны Айрил на половине листа, лежащего сейчас в папке, приготовленной для наступающего утра. Знал он лишь одно, и знание это заставило его ещё раз, уже в который раз, пересчитать в уме расстояние от их телеги до ближайшего выхода из карантинной зоны: что-то менялось быстрее, чем он рассчитывал, и утро могло принести не спокойное продолжение ожидания, а развязку, к которой он предпочёл бы подготовиться заранее, а не встретить врасплох.
Глава 26
Утро выдалось ясным и холодным — с тем безветренным холодом, что бывает на перевале перед сменой погоды, когда воздух стоит неподвижно, будто выжидает. У камня весов собрались все, кому полагалось быть при официальной процедуре: Ерден, Айрил с папкой и письменным прибором — было заметно, что пальцы её уже успели немного побелеть от утренней прохлады, это было заметно даже несмотря на то, что она — балакрийка, и оттого кожа её была, как правило, намного белее, чем у всех других собравшихся — двое младших досмотрщиков для протокольного пересчёта груза, и, поодаль, у самого края карантинной черты, Батыр — вроде бы не при делах, как будто просто наблюдающий за порядком, как он обычно наблюдал за любым другим досмотром, но неподвижный ровно настолько, насколько неподвижен человек, готовый сорваться с места в любую секунду.
Факир пришёл, как и в прошлый раз, минута в минуту — по этому одному уже можно было прочесть характер человека, для которого точность была последней роскошью, оставшейся при нём — но теперь без той профессиональной уверенности, с которой держался при первой встрече, скорее с усталым спокойствием человека, для которого сегодняшний день уже не первый и не второй, а третий за долгую вереницу подобных решений, принятых не им самим. Он как будто бы ссутулился чуть больше обычного, словно утренний холод забрался ему под его одежду раньше, чем под чужие, а после так там и остался.
— Комендант, — сказал он коротко, склонив голову вниз и чуть набок, и пар от его дыхания на миг завис между ними, прежде чем окончательно развеяться.
Ерден вежливо кивнул в ответ и подал уловный знак для Айрил. Та развернула готовый документ досмотровой службы пред ними — тот самый, неоднократно вычищенный и переписанный набело за прошедшую ночь, чернила на нём ещё держали слабый, едва уловимый и свойственный чернилам запах — и зачитала его вслух, ровным, канцелярским, без какого-либо выражения голосом, каким обычно и полагается зачитывать официальные бумаги. Документ оговаривал условия уже ранее обсужденные между Ерденом и Факиром, указывая о несоответствии дат в путевых записях каравана — расхождении, признанном комендантом заставы достаточным основанием для конфискации всего груза каравана вплоть до выяснения обстоятельств, без выдвижения обвинений к караванщику, Торговому дому Ксеррат или владельцу каравана в связи с умышленным нарушением.
Факир слушал зачитываемое молча, не перебивая, сцепив руки перед собой так, что костяшки его темных пальцев побелели сильнее, чем это можно было списать на утреннюю прохладу, и когда Айрил закончила зачитывать протокол, произнёс то, что, видимо, давно решил произнести — не как искреннее возражение, а как некую формальность, положенную по обычаю при проведении заставой таких процедур, чтобы всё выглядело более-менее правильно перед свидетелями со всех заинтересованных сторон.
— Я должен заявить, что я оспариваю точность расчётов маршрута, — сказал он, и голос его прозвучал довольно ровно, но без настоящего истинного убеждения, так обычно звучит стандартная фраза, произнесённая уже не в первый раз за годы его купеческого дела. — Всегда возможно наличие погрешностей в оценке скорости передвижения каравана при разном состоянии караванных дорог.
— Конечно, Факир-ага, погрешность в оценке маршрута действительно существует, — спокойно ответил Ерден, — но абсолютно не в размере аж трёх дней при вашем грузе и составе. Но, конечно же, если у вас есть документально оформленные путевые записи, подтверждающие иную скорость передвижения каравана, я со всей ответственностью готов их рассмотреть в кратчайшие сроки.
Факир ответил ему не сразу — оба они прекрасно знали, что таких записей у него нет и быть не может, и весь этот обмен репликами был лишь заведённым ритуалом, необходимым для того, чтобы конфискация заставой караванного груза выглядела законной процедурой, а не произволом коменданта Дымчатого Перевала. Пауза растянулась ровно настолько, чтобы всем присутствующим на этой встрече стало ясно: это молчание необходимо не для поиска истины или верного решения, а для признания свершившегося факта.
— Увы, но у меня нет записей, опровергающих ваши расчёты, комендант, — сказал наконец Факир, и в этом признании было нечто схожее с облегчением — плечи его едва заметно опустились, ритуал был должным образом исполнен, теперь дальше можно было позволить процедуре идти своим чередом.
Ерден уже собирался кивнуть Айрил, чтобы та переходила к следующему пункту — описи изымаемого груза — когда вперёд, из группы охраны, приставленной к дальней телеге, шагнул один из «немых».
До сих пор все пятеро «немых» держались поодаль от Факира и представителей досмотровой службы заставы Дымчатого Перевала, как обычно и подобает охране, формально не имеющей никакого отношения к переговорам между купцом и служащими заставы — эдакие неподвижные фигуры буквально на границе зрения, о которых и вовсем можешь забыть, пока они сами не решат напомнить о себе. Но именно в этот момент, один из них подошёл прямо к камню весов — неторопливо, без лишнего или резкого вызова в движениях, с той полной уверенностью, что, как правило, сразу меняет расстановку сил в разговоре, будто до этой самой минуты все прочие лишь ждали заранее отрепетированной реплики, а настоящая живая, неожиданная и незапланированная беседа начиналась только сейчас.
— Прошу прощения, комендант, — сказал он, немного кашлянув при этом в сторону, и голос «немого» прозвучал совсем не так, как мог бы ожидать Ерден от человека, которого и погонщики, да и его подчинённые успели окрестить безмолвным. Голос «немого» был ровный, чётко поставленный, с той характерной размеренностью, что выдаёт человека, привыкшего иметь дело с документами и судебными формулировками, а не с погрузкой караванных телег тюками разной плотности и веса — каждое произнесённое слово ложилось будто в заранее подготовленную ячейку, абсолютно ровно и чётко, как монета находит место в увесистом кошеле купца или торговца. — Осмелюсь всё-таки со своей стороны обратить внимание всех здесь присутствующих в это прекрасное утро на порядок и формулировку подготовленного заставой протокола, прежде чем караванный груз будет официально изъят вашей досмотровой службой.
Ерден в этот момент буквально своей спиной почувствовал, как настороженность стоявшего позади него Батыра стала практически осязаемой даже без единого звука с его стороны или других служащих заставы — не движение, не вздох, просто внезапно изменившаяся плотность в холодном утреннем воздухе за левым плечом Ердена.
— Слушаю, — тем не менее спокойно отозвался Ерден на стороннее вмешательство, стараясь не выдать ничем своего удивления, хотя внутри его головы уже начался стремительный забег разных мыслей: кто этот человек, чей он, кого представляет, почему заговорил именно сейчас.
— Ваш протокол, комендант, ссылается на расхождение между датами согласно путевым записям, — продолжил «немой», и в его словах не было ни следа той немоты, что приписывали ему и его спутникам прежде. — Однако сами отметки постов, на которые вы опираетесь, фиксируют лишь приблизительное местоположение каравана, а не точную дату и час прохождения того или иного пункта. Расстояние в «сотню вёрст», указанное в вашем расчёте, всего то оценочная величина, взятая по карте, а не измеренная на местности, а копии документов, представленные вами сегодня, сняты вашим же писарем, а не заверены независимым свидетелем при сверке с подлинниками.
