— Потому что наше число их не испугает, — ответил Батыр, не отрываясь от списка постов. — Полсотни их против пятнадцати нас — это они, чай, посчитают даже быстрее, чем мы успеем моргнуть или высморкаться. А вот если им не будет с самого начала видно, сколько нас на самом деле и где мы, как правило, расположены, — это уже может быть совсем другая арифметика, с элементами их удачливости. Пусть уж лучше гадают.

Ораз тотчас кивнул, хотя было видно, что до конца его слова Батыра не смогли убедить, — молодость в его чреслах всё ещё верила, что сила в такой ситуации решается грубым числом, а не расстановкой.

Батыр решил самостоятельно обойти все посты, не привлекая десятников — поговорил практически с каждым из воинов, кого-то поставил на важное место с наказом постараться — сделано это было им, коротко, без лишних пафосных слов, но глядя в глаза каждому, будто бы Батыр пытался таким образом перепроверить, дойдёт ли до них серьёзность момента, не испугает ли их она.

— Стоишь здесь, — сказал он лучнику, расположенному на боковой стене, немолодому уже воину по имени Кенже, служившему с Батыром уже лет десять. — Если что-то вдруг начнётся не по уставу — не надо геройствовать и лезь в свалку. Твоя прямая задача — прикрыть своими стрелами и точными выстрелами отход, если комендант не сможет договориться с караванщиком мирно разрешить спор в отношении груза. Тем самым, задача вовсе не победить, а чтобы у наших были возможность и время, чтобы уйти за ворота заставы.

Кенже кивнул буднично молча, словно Батыр с ним только что поздоровался, а не объяснял расстановку из-за возможного вооруженного столкновения с охраной каравана — с ним не было нужды повторять что-то дважды, и Батыр особенно ценил в нём именно это его качество.

С другими воинами приходилось общаться немного иначе — если кто был помоложе, тому Батыр разъяснял всё подробнее, проговаривал не только «что делать», но и «почему» нужно это сделать, поскольку Батыр понимал, что вовремя необъяснённый приказ в момент опасности может начать жить своей собственной жизнью в голове у неопытного бойца, обрастать ниоткуда взявшейся паникой или же, наоборот, глупой и необязательной отвагой.

Пока он ходил от поста к посту, в голове крутились слова Ердена — не приказ, а то, что комендант сказал напоследок, уже отпуская его:

«Если дойдёт до драки — я проиграл, Батыр. Не ты. Твоя работа — не дать мне проиграть слишком быстро».

Батыр не был уверен, что до конца понимает, что имел в виду Ерден под этим «слишком быстро» — то ли речь Ерден вёл о времени для переговоров, то ли о времени для подхода подкрепления от клана, то ли что-то третье, о чём комендант не счёл нужным рассказывать полностью, а сам Батыр всё ещё сам не смог догадаться. Было у коменданта такое свойство — редко рассказывать всё целиком — впрочем Батыр давно привык, что от него он получает ровно столько сведений, сколько нужно для дела, и ни крупицей больше. Раздражало ли это его? Пожалуй, когда-то раздражало. Теперь — скорее нет, свыкся. Да и за двенадцать лет службы бок о бок Батыр научился как-никак доверять не сказанным словам Ердена, а применяемым им методам — Ерден никогда не бросал подчиненных ему на заставе людей в дело неподготовленными или подготовленными хуже, чем необходимо.

И всё же что-то в этой скрытности сегодня цепляло сильнее обычного. Обычно Ерден делился достаточным минимумом заранее — на этот раз попросил от его отряда готовности, не объяснив толком, откуда взялась угроза и насколько она реальна. «Проблемы могут возникнуть, конечно же, вероятность имеется» — вот и всё, что сказал комендант. Возможность — это далеко не неизбежность, но готовиться нужно было так, будто бы проблем не избежать.

Батыр остановился у ворот, окинул взглядом двор — спокойный, будничный, ничем не выдающий день, со стороны и вовсе наверное невдомёк, что застава готовится к тому, что буквально всё может пойти не так. Впрочем, именно так и должно было выглядеть со стороны: обычный день, обычная застава, ничего интересного для полусотни чужих глаз за карантинной чертой.

— Дозорные, что должны стоять на тропе — на месте? — спросил он у Ораза, который догнал его у самых ворот.

— На месте. В случае необходимости просигналят, — быстро ответил тот.

Батыр кивнул, не глядя, — мысли уже снова возвращались к словам Ердена. «Не дать мне проиграть слишком быстро». Он подумал, что, наверное, впервые за все годы совместной службы комендант признался ему — пусть и такой обходной фразой — что вообще допускает возможность собственного проигрыша. И это, пожалуй, тревожило Батыра больше, чем сама полусотня охраны каравана за воротами заставы.

Нурлан не любил, когда ему давали поручение, смысла которого не объясняли до конца. Ерден сказал «вдвое внимательнее, каждую телегу, записывай любую мелочь» — и всё, дальше без вопросов, а Нурлан слишком уважал коменданта, чтобы переспрашивать «зачем», хотя внутри вопрос сидел, как заноза.

Он решил не думать об этом и просто делать так, как велено — методично, без спешки, будто у него и правда появился новый порядок работы, введённый после какого-то случая на прошлой неделе, о котором сам он, разумеется, ничего не знал, но говорить об этом должен был с полной уверенностью.

Начался первый день досмотров после собрания, устроенного Ерденом и Джарггалом. Первую телегу в это утро Нурлан досматривал два часа — там, где обычно управлялся за двадцать минут. Снимал рогожу, сверял каждый предмет с описью по счёту, взвешивал повторно то, что уже было взвешено при въезде, ощупывал доски дна на предмет пустот, хотя плетение на его руке уже показало бы тайник само, если бы он там был. Погонщик, приставленный к этой телеге — молодой, из тех, что победнее прочих, судя по одежде, — сперва терпел молча, потом не выдержал.

— Долго ещё? — спросил он, переминаясь с ноги на ногу на привычном здесь Дымчатом Перевале утреннем холодке. — Обычно всегда быстрее бывало.

— Новый порядок, — коротко ответил Нурлан, не отрываясь от описи. — С этой недели так у всех. И вчера было также, и позавчера.

— Из-за чего порядок-то новый?

— Не могу знать. Не мне решать, мне исполнять.

Погонщик хмыкнул, но больше не спрашивал — по крайней мере не в лоб. Через некоторое время он снова заговорил, уже другим тоном — не с раздражением, а с той доверительной болтливостью, какой пытаются разговорить скучающего человека на долгом досмотре.

— А ты сам-то откуда родом? Из клана Тау-Кут, поди, как и комендант?

— Он из клана, я — нет, — коротко бросил Нурлан, продолжая пересчитывать тюки и давая понять, что в эту тему не склонен углубляться.

— Небось невесело тут, на перевале-то. Дымы одни да ветер.

— Служба такая, — сказал Нурлан и, не поднимая головы от описи, добавил: — Сколько у вас на этой телеге тюков по описи? Тут двадцать два, а у меня в бумаге двадцать три.

Погонщик несколько растерялся, забормотал что-то о том, что мог и обсчитаться писарь при погрузке, и разговор сам собой съехал с личного на деловое — Нурлан именно этого и добивался, хотя не сказал бы прямо, зачем: не хотел ни рассказывать о себе чужим людям, ни поддерживать разговоры, которые могли бы позже всплыть где-то не там.

К третьей телеге погонщики уже начали переговариваться между собой о порядке досмотра — не зло, скорее с усталым любопытством. Один спросил напрямую:

— А правда, что у вас на заставе что-то нашли? Слышал краем уха.

— Ничего не слышал про находки, — ровно ответил Нурлан. — Досмотр как досмотр, только тщательнее. Если у вас есть вопросы к порядку — это к старшему досмотрщику или к коменданту, я человек маленький, мне велели проверять, я проверяю.

— А к коменданту как попасть?

— Через старшего досмотрщика. Но он сейчас занят, — сказал Нурлан, и это было чистой правдой, хотя правдой, за которой стояло совсем не то, что мог вообразить спрашивающий.

Так повторялось у каждой телеги, с небольшими вариациями: кто-то пытался расспросить его о заставе, кто-то — о нём самом, кто-то просто ворчал на медлительность, а один, постарше, попробовал зайти с другой стороны — предложил ему выпить с ними вечером, по-соседски, раз уж всё равно стоят тут третий день.