Ерден, согласившись, кивнул головой и удовлетворенно откинулся на спинку стула, всё еще поглядывая на разложенные перед его взором листы — еще не с торжеством дознавателя, будто поймавшего наконец-то долгожданную ниточку, чтобы распутать сложное дело, а с той тяжестью в мыслях, что приходит на ум вместе с подтверждением самого худшего из всех возможных подозрений. Ерден понимал, что то с чем они столкнулись — это вовсе не разовая ошибка одного печатника и неслучайное согласие человека, попавшего в трудное положение. Это было похоже на некую уже устоявшуюся систему, работавшую годами по всей империи через разных мелких (и не очень) подставных нанимателей, определяемой по одной и той же едва заметной отметке — и тот же караван Факира, стоявший сейчас на карантинной площадке, был всего-навсего очередным винтиком этой системы.

— Ну что же хорошая работа, молодой, — похвалил он Сербека. — Завтра попробуй найти мне эту метку на документах груза Факира, если она там есть, конечно.

Сербек молча кивнул и начал собирать листы обратно, аккуратно, по порядку дат — с привычкой человека, для которого порядок в бумагах был не меньшей ценностью, как и для самого Ердена.

Оставшись один, Ерден снова придвинул к себе собственные заметки. Прежняя формулировка — «официальный протокол через несоответствие дат в путевых записях каравана» — оставалась верной, единственно возможной с точки зрения закона. Но теперь, глядя на три чужих дела, разложенных перед ним минуту назад, он понимал: то, что он собирался сказать Факиру завтра, будет значить для этого купца немногим больше, чем значило для трёх предыдущих — и, вероятно, для стольких же будущих, — и это знание не облегчало предстоящий разговор, а лишь делало его тяжелее.

Третий день карантина начинался у Факира как и два предыдущих: просыпался караванщик по старой памяти и по самой старости, добравшейся до его костей, еще до света, лежал какое-то время неподвижно, глядя на полог шатра, и заново, будто в первый раз, прокручивал в голове тот разговор с Нуршатом три недели назад.

«Инструменты и части механизмов» — так значилось в описи, и Нуршат произнёс эти слова так спокойно, так буднично, что тогда, в тёплой комнате Торгового дома Ксеррат, за чашей ароматного чая, вопрос на эти слова показались Факиру почти неуместными, чуждыми самой ситуации. Двадцать лет он возил грузы через границы — металл, ткани, зерно, однажды даже партию редких благовоний для имперского двора, — и никогда прежде не задумывался, стоит ли переспрашивать нанимателя дважды.

«Вам нет нужды знать больше, чем в них написано», — сказал тогда Нуршат, и в этой фразе было что-то, что Факир, если бы был честен с собой уже тогда в той комнате, должен был бы счесть неким предупреждением, а не просто вежливым отказом вдаваться в подробности. Но плата была вдвое выше обычной, а лишние вопросы к нанимателю не в его интересах — так он подумал после услышанного, и так же подумал ещё раз, когда товары грузили ночью, у частного причала, а не на обычных доках, на виду — где Факир всегда предпочитал вести дела.

Он не был дураком, не зря он занимается этим делом уже двадцать лет. Он понимал уже тогда — не умом, а той самой чуйкой, что вырабатывается с опытом, неудачами и сединой в дороге, — что что-то здесь не так, не как обычно. Но чуйка, тем не менее, не доказательство, а доказательств у него не было ни тогда, ни сейчас, да и в другие смутные моменты своей карьеры впрочем тоже. Только недосказанное, тягостное чувство, что он в очередной раз выбрал не задавать вопрос нанимателю, чтобы не побеспокоить его или потому что ответ мог бы стоить ему контракта, в то же время, заданный вовремя вопрос, мог стоить именно что только контракта, но не карьеры или, чего хуже, жизни.

Теперь, лёжа в шатре на третье утро карантина, он думал уже не о том, виновен ли он, а о том, что будет с его именем, если груз будет признан досмотровой службой не тем, чем он назван в имеющихся у него бумагах. Двадцать лет репутации — уважаемый, честный своему слову торговец, с которым можно иметь дело без лишних расписок, — всё это могло рассыпаться за один лишь досмотр, даже если сам Факир не приказывал прятать что-то незаконное под видом инструментов и частей механизмов. «Не знал» — слабое оправдание для купца его уровня; от него как раз и ждут, что он знает точно, что он везёт, знает это наверняка. А незнание в его ремесле не только не снимает вины, оно её фактически удваивает: значит, либо ты сообщник, либо ты настолько неосторожен, что не проверяешь собственный груз, — и второе, пожалуй, было для репутации не намного лучше первого.

Парсиец нервно поднялся с лежака, наскоро оделся и вышел из шатра — у входа, уже ждал один из «немых», прозванных так погонщиками, но немыми они были настолько, насколько сам Факир был благородной девицей.

Факир с самого их появления в караване не спрашивал их имён — не то чтобы боялся, скорее чувствовал, что вопрос снова будет неуместен, встретит ту же вежливую стену, что и вопросы к Нуршату. Этот, что стоял сейчас перед ним, был среднего роста, ничем не примечательный лицом, из породы тех людей, кого невозможно описать после того, как они уйдут, но скорее всего из мазаров как и комендант заставы, — но незаметность «немого» пугала Факира больше, чем испугала бы явная угрожающая внешность.

— Уже третий день, — сказал «немой» без предисловий, тем же ровным тоном, каким, вероятно, произнёс бы что угодно другое. — Наниматель недоволен задержкой.

— Застава ведёт досмотр по своим правилам, я не властен над этим, — ответил Факир, стараясь, чтобы голос звучал так же спокойно, как звучал всегда при разговоре с равными по положению купцами. Получалось хуже, чем хотелось бы.

— Наниматель не интересуется, властны вы или нет. Наниматель интересуется, когда караван выедет.

Факир почувствовал, как в груди что-то сжалось — не страх перед конкретной угрозой, ни единого слова с недвусмысленной угрозой, так и не прозвучало, — скорее из-за осознания того, что перед ним человек, для которого его, Факира, двадцатилетняя репутация не значит вообще ничего, да что уж темнить — сам Факир также ничего не значит. Для этого человека Факир был не купец, а вещь или инструмент, который перестал работать исправно.

— Комендант заставы — человек дотошный, — сказал Факир, тщательно подбирая слова, — но справедливый, впрочем как и весь народ мазаров. Если груз в порядке, а он в порядке, если верить вашим бумагам, задержка будет только формальностью, которую этот дотошный комендант будет выполнять со всей тщательностью. Я не первый день разговариваю с ним, объясняю нашу спешку, ищу способ ускорить дело.

— Ищите быстрее, — сказал «немой», и в этих двух словах не было угрозы в привычном смысле — только ровное, почти безразличное напоминание о том, что терпение нанимателя не безгранично, и что о последствиях его исчерпания Факиру знать не полагается заранее, только по факту.

— Я сделаю всё, что в моих силах, — ответил Факир, и сам услышал, как неуверенно это прозвучало — не как заверение купца, привыкшего держать слово, а как оправдание человека, который знает, что его силы, возможно, не имеют никакого значения в этом деле.

«Немой» ещё мгновение смотрел на него — не с угрозой, а с той же безучастностью, с какой оценивают инструмент, прежде чем решить, стоит ли его чинить или проще заменить, — и, не сказав больше ни слова, развернулся и ушёл обратно, в сторону дальних телег, туда, куда сам Факир старался лишний раз не заглядывать.

Оставшись один, Факир ещё долго стоял у входа в шатёр, глядя туда же, куда ушёл «немой». Он думал о том, что за двадцать лет дороги впервые чувствует себя не хозяином собственного каравана, а человеком, чьё согласие однажды купили, даже не спросив цену как следует, и что теперь эту цену придётся платить постепенно, по частям, начиная, кажется, именно с этого утра.

Ерден назначил встречу не в своём кабинете и не в шатре Факира, а на нейтральной территории — у камня весов, там, где досмотр обычно и происходил. Место выбрано было не случайно: разговор, который предстоял, должен был выглядеть как продолжение обычной процедуры, а не как вызов на допрос. Ерден слишком хорошо знал, что человек, получающий обвинения в свой адрес, начинает защищаться раньше, чем услышит хоть одно слово по существу, а ему нужен был не оправдывающийся Факир, а тот, кто ещё способен услышать и мысленно взвесить выгодное предложение, которое ему как раз и предлагал сделать Ерден.