— Досмотр так или иначе займёт время, — говорит он будничную фразу, поднимая взгляд на Факира. — Груз у вас крупный, а у меня своя процедура, причем для каждой из телег. Поэтому прошу вас распорядиться отвести весь караван на площадку для карантина, вашу охрану разместить в отведённых для этого пределах — таковы установленные правила для грузов подобных размеров.

Факир послушно кивает головой и не возражает — на его лице ни тени раздражения, ни намёка даже на попытку поторопить коменданта или надавить на него своим положением или авторитетом Торгового дома Ксеррат.

— Понимаю, понимаю, — говорит он. — Времени у нас предостаточно, груз конечно уже ждут, но не настолько срочно, чтобы спорить с уставом заставы и вашими правилами. Но один вопрос я всё же озвучу — сколько примерно времени займёт полный досмотр всего груза?

— Сколько? — удивленно вскидывает брови Ерден. — Столько, сколько потребуется, Факир-ага. Обычно для таких караванов как у вас два, а то и три дня. Но есть вероятность, что и дольше.

— Разумно, я понимаю, — Факир кивает снова, с тем спокойствием человека, которому либо нечего скрывать, либо который слишком уж хорошо умеет это спокойствие изображать для других. — Мои люди разобьют лагерь на площадке. Если понадоблюсь для вопросов — я всегда рядом с головной телегой.

Он отходит распорядиться насчёт размещения, а Ерден ещё раз пролистывает грамоты, задерживаясь на той самой дате о печати происхождения груза. Он не может пока сформулировать, что именно его беспокоит — только то, что есть у него какое-то ощущение, а за пятнадцать лет службы он выучил не игнорировать свою интуицию, даже когда весы, печати и документы в один голос утверждали, что всё чисто.

Вечером, когда телеги каравана были уже выстроены рядами на площадке карантина, а костры охраны Факира горят ровными точками в сумерках, Ерден позвал Джарггала в кабинет — не для доклада, а чтобы разложить перед ним все грамоты каравана и спросить, не видел ли тот прежде печать с оттиском именно такой формы, и не приходилось ли ему сталкиваться с конторами, что оформляют документы для Торгового дома Ксеррат.

Джарггал пришёл нескоро, заставив Ердена подождать, и долго рассматривал оттиск при свете лампы, прежде чем ответить.

Ердену только исполнилось семнадцать, когда он уже как третий месяц был принят в качестве младшего досмотрщика на Дымчатый Перевал. Именно тогда Айдын впервые подводит его к камню весов не для того, чтобы показать, а чтобы дать сделать самому.

— Весы — самое простое, что тебе предстоит выучить, — говорит Айдын, кладя ладонь на серый, отполированный сотнями рук камень. — Заговорено давно, ещё до нас с тобой, мастером предметных рун, не нам понимать как это работает, нужно лишь довериться факту — весы работают и могут быть использованы нами в своих непосредственных служебных обязанностях. Положи любой груз — камень покажет истинный вес и истинную суть материала, чтобы снаружи ни было намалёвано на мешке.

Он кивает Ердену — попробуй.

Ерден кладёт на камень мешок с зерном, взятый для учебных целей из общих запасов заставы. Стрелка на резной шкале дрожит, останавливается на отметке, что почти в точности совпадает с весом, который называл Айдын заранее.

— А если внутри не то, что снаружи? — спрашивает Ерден.

— В этом случае стрелка на камне покажет реальный вес, а не тот, что заявлен, — тут же отвечает Айдын. — Запомни, юноша, камень не разговаривает, поэтому он не скажет тебе, что именно не так с грузом — просто число на камне не сойдётся с той, что указана в сопроводительной бумаге. А дальше именно твоя голова должна работать, камень свою часть уже выполнил.

После этого Айдын подводит молодого Ердена ко второму мешку — на этот раз не объясняя, что внутри, — и взглядом указывает ему взвесить его самому. Ерден берет второй мешок, взвешивает и цифра на камне действительно расходится с указанным весом почти на четверть, если верить прилагаемой к грузу учебной грамоте.

— Вот, теперь ты видишь всё сам! — восклицает Айдын с той спокойной гордостью учителя, который понимает, что только что ученик почувствовал, всё сказанное им немногим ранее, на собственном опыте. — Здесь тоже нужно понимать, Ерден, что расхождение — не всегда есть обман. На груз может повлиять влажность, он может подвергнуться усушке, да и про обычную ошибку писаря, заполнявшего сопроводительные документ, нельзя забывать ни в коем случае. Твоя досмотровая работа — не пугаться любого выявленного расхождения, но при этом научиться отличать обычное расхождение от подозрительного. Но это к тебе придёт только с годами опыта в полевых условиях, вряд ли сразу и сегодня.

Печати он объяснял иначе — уже не у камня, а за обычным столом, разложив перед Ерденом десяток сломанных, использованных оттисков, которые собрались на заставе за годы службы.

— Что касается печатей — это не про то, что внутри, — говорит Айдын, вертя в пальцах один из таких оттисков. — Печать про то, трогали груз или нет с того момента, как её поставило ответственное за печать лицо. Вот эта, видишь скол, — груз вскрывали в пути без ведома владельца печати. А вот эта, целая, ровного цвета — значит, никто после опечатывания к грузу не притрагивался.

— А если подделать саму печать?

Айдын усмехается — не снисходительно, а так, будто ждал именно этого вопроса.

— Подделать оттиск руны связи — почти невозможно, ученик, слишком тонкая работа, немногие мастера на это способны, и все они наперечёт, известны имперским палатам. Но, — он поднимает палец, — печать честная не значит, что честен тот, кто ставил её изначально. Печать хранит то, что было запечатано. Если внутрь груза с самого начала положили не то, что написано в бумагах, — печать будет чиста, как слеза младенца, и ничего тебе не скажет об этом. Помни это, юноша. Печать — не про содержание груза. Печать лишь подтверждает, что груз не трогали после того, как эту печать наложили на груз.

Слова эти Ерден запомнит на всю жизнь — тогда просто как урок, годы спустя как пророчество.

Плетения — самое живое из трёх, и Айдын учит им дольше всего, шаг за шагом, заставляя Ердена сотни раз проводить зататуированной ладонью над разными грузами, пока тот не научится различать оттенки тепла и холода под кожей без раздумий.

— Плетение ищет пустоту там, где её быть не должно, — объясняет Айдын, направляя руку Ердена над учебным тюком с двойным дном. — Чувствуешь? Холодок, будто ладонь занесли над колодцем. Это будто бы ощущение плотности в содержании груза, на которое наша ладонь реагирует повышением или понижением температуры, если груз однороден, то и реакции не будет. Наше умение в том, что мы умеем это чувствовать руками благодаря нанесенной магической татуировке с плетением.

— А если тайника нет вовсе? Если просто назвали товар не своим именем?

Айдын останавливается, смотрит на него дольше, чем на предыдущие вопросы.

— Вот это, — говорит он наконец, — единственное, против чего у нас нет оружия. Весы скажут, что внутри железо, если внутри действительно железо. Печать скажет, что груз не трогали после опечатывания. Плетение не сможет помочь тебе найти тайника, если его на самом деле нет — поскольку совершенно незачем прятать то, что пытаются провезти открыто под неверным наименованием. Против лжи, вкраплённой в бумагу обычными чернилами, у нас Ерден имеется только одно средство и оно не магического рода.

— Что за средство такое?

— Голова, Ерден, — улыбается Айдын и стучит Ердена пальцем по его виску. — Поэтому обязательно и всегда развивай в себе, юноша, внимательность, память на малейшие детали, умения сравнивать одну бумагу с другой, а также вовремя заметить, где написанное не бьётся друг с другом, хотя оба документа могут выглядеть безупречно. Если магия поможет поймать того, кто прячет вещь, то твоя золотая голова — того, кто пытается спрятать правду за словами. Порой я даже задумываюсь над тем, что важнее — предоставленные нам магические инструменты или же наш собственный разум, знания и интуиция.