— Служба, — снова сказал Нурлан, отказываясь так же ровно, как отвечал на все прочие попытки разговорить его. — Не положено с караванщиками во время досмотра.

Ближе к вечеру он добрался до той части каравана, где, по словам Джарггала, держалась отдельная охрана — пятеро, не из общей караванной обслуги. Нурлан заметил их сразу: стояли поодаль от костров, ели отдельно, ни с кем не переговаривались, и когда он подошёл к телеге рядом с их местом стоянки — телега как телега, ничем не примечательная по описи, — один из пятерых поднял голову и посмотрел на него так долго и так внимательно, что Нурлан невольно ускорил свои движения, хотя старался этого не показывать.

Он не стал задавать ни одному из этих пятерых ни одного вопроса, хотя они прям крутились на языке, но Нурлан почувствовал практически сразу, что взгляд у них явно не располагает ни к ответам на его вопросы, ни даже к пустой болтовне о погоде и дороге. Досмотрщик просто-напросто сверил опись груза, камнем сверил вес, ощупал у телеги доски дна — намного быстрее, чем предыдущие телеги, и это несмотря на прямой приказ Ердена — и поспешил уйти дальше к другим телегам. Нурлан постарался уйти так, чтобы со стороны это не выглядело как бегство, а было более похоже на то, что к вечеру он утомился от своих прямых обязанностей, поэтому проверку провёл менее формально, чем того требовали правила.

Уже вечером Нурлан, дополнив свои записи по нескольким мелким несовпадениям, он интуитивно, до конца не осознавая, также приписал снизу отдельной строкой: «Телега с отдельной охраной осмотрена бегло, но не по своей воле. При осмотре ничего не найдено, но осмотр следует провести повторно».

Вечером, после того как застава стихла после второго дня досмотров до привычного ночного шума — поскрипывания ворот от редкого ветра, завываний степных дахгаллов, негромких голосов дозорных да возни лошадей в загонах, — Ерден сидел в своём кабинете, разложив на столе все документы, что накопились за этот день, выстроив их не по порядку поступления, а по важности, как если бы он раскладывал документы в качестве доказательств для суда.

Запись Джарггала — сбоку, отдельно: ночная погрузка у частного причала, вместо обычных доков; пятеро охранников, не из каравана, приставленные ещё до выезда к одной-единственной телеге; двойная плата погонщикам за то, чтобы не задавали вопросов. Каждая деталь сама по себе — почти ничего не значила. Ночная погрузка бывает и у честных купцов, если спешат успеть до закрытия причала засветло. Особая охрана к ценному грузу — вещь обычная, если груз действительно ценен и не более того. Двойная плата — просто щедрость нанимателя или компенсация за спешку.

Но втроём эти мелочи переставали быть случайностями. Ерден давно заметил за собой эту особенность своего ума: он не умел верить одной улике, даже самой убедительной, но стоило трём независимым мелочам указать в одну сторону, и сомнение исчезало, будто его и не было.

Рядом — записи досмотров, осуществленных Нурланом. Несовпадения в счёте тюков на двух телегах, на единицу-две — тоже мелочь, спишется на ошибку писаря при погрузке, если спрашивать напрямую. Но приписка внизу, про пятую телегу, ту, что охраняли отдельно, цепляла взгляд Ердена больше самой находки. Значит, кто-то там, у той телеги, посмотрел на Нурлана так, что тот сократил досмотр вопреки прямому приказу. Вряд ли бы он ослушался его без весомой причины — и причина эта, судя по всему, была не в бумагах, а именно в глазах или поведении этой охраны груза, стоявшей рядом.

Ерден отложил записи и потёр переносицу. Всё это ещё не доказательство — ни одна деталь по отдельности не выдержала бы разбирательства перед имперским чиновником. Но он давно перестал ждать, пока соберётся полное доказательство: в их деле глупо надеяться на абсолютную уверенность — зачастую приходится действовать на основании того, что вероятнее прочего, и быть готовым ответить за ошибку, если она всё же случится, поскольку чутьё на этот раз подвело.

Он придвинул к себе лист и начал набрасывать порядок собственных мыслей, не для протокола, а для самого себя, чтобы упорядочить мысли: расхождение в датах маршрута — это по-прежнему главная, самая твёрдая улика, единственная, что можно предъявить как факт, а не как впечатление. Всё остальное — от Джарггала и Нурлана — подкрепление, но не основание для официального протокола. Ерден понял, что основание пока что должно оставаться одно — несоответствие даты печати с датой формирования каравана. Всё остальное можно попробовать использовать в разговоре с Факиром как определённый рычаг, но не как доказательство в отчёте перед начальством.

Погружённый в эти мысли Ерден, не сразу понял, что в дверь постучали — не робко, но и не так настойчиво и громко, как стучал бы кхандец, привыкший уже входить к Ердену практически без стука, оправдываясь своим возрастом и забывчивостью.

— Да, войди, — откликнулся Ерден на очередной стук, но не отрываясь от просмотра своих записей на листе.

Вошёл молодой Сербек, всё с тем же своим прищуром и стопкой старых листов в руках, уже потемневших по краям, часть явно были выдраны из архивных переплетённых книг учёта, часть лежали в виде отдельных записей самого Сербека.

— Я нашёл, нойон, — сказал он вместо приветствия, но в голосе его не звучало оттенков удовлетворения или радости от находки, скорее какая-то тяжесть, будто то, что Сербек нашёл в архивах, было какой-то непосильной ношей.

— Хорошо, садись и рассказывай, — серьезно ответил Ерден и отодвинул свои заметки в сторону, освобождая место на столе для листов Сербека.

— Нойон, вы попросили меня поднять архивные записи по этому печатнику за прошедшие пять лет, — начал Сербек, раскладывая листы по порядку, который знал он сам. — Я проявил небольшую инициативу и просмотрел не пять, а семь прошедших лет, на всякий случай, всё равно ведь рылся в архиве. Вот то, на что я наткнулся в своих поисках.

Он аккуратно и последовательно разложил перед Ерденом три записи.

— Три года назад — тот случай, о котором говорил Джарггал. Пять лет назад — также был случай, груз шёл через Узкий перевал, не через наш, я нашёл эту запись вообще случайно, по перекрёстной ссылке в реестре пошлин. И был ещё один груз, полгода назад — этот уже через нас проходил, только тогда никто не заметил нестыковки, потому что искать её было некому: маршрут короткий, караван небольшой, оснований для сверки дат не было.

Ерден молча смотрел на три листа, разложенных перед ним, будто на три отдельных дня одного и того же преступления, растянутого на годы.

— То есть это не два случая, а как минимум четыре, включая нынешний, — сказал он, скорее себе, чем Сербеку.

— Может, и больше, — ответил тот. — Я смог поднять только те архивы, где сохранились полные записи. Архив порой ведётся не так тщательно, как хотелось бы, особенно по мелким караванам с Узкого перевала — там, может быть, и чаще возили таким образом, просто следов не осталось, да и вряд ли они уже найдутся.

— Что с нанимателем? Везде одно лицо? — спросил Ерден.

Сербек покачал головой.

— Формально — нет, нойон, каждый раз в документах значится разная контора. Но при этом почерк один и тот же, — он показал на подпись под каждым документом, — и вот это ещё, — он ткнул пальцем в нижний угол каждой записи, где стоял оттиск печати, — эта пометка встречается на всех трёх старых делах. Это даже не подпись, нойон, а просто некий значок или отметка, будто кто-то ставит специально оставляет свой знак поверх официальной подписи и печати — может быть для себя либо для учёта своих же грузов, чтобы отличать их от других.

Ерден пристально вгляделся в листы — действительно метка была едва заметной, если не присматриваться, то можно было вообще легко принять за случайную кляксу, оставленную нерадивым писарем из-за немного поврежденного пера.

— Есть соображения, что это за метка?

— Нет, нойон, — признался Сербек. — Но этот знак одинаков на всех трёх предыдущих грузах. Что касается текущего груза, я точно не помню, потому что не искал до этого специально данную отметку. Думаю, что нам надо будет сверить документы каравана ещё раз, но уже днём.