— Ещё один вопрос, комендант, — сказал Факир, прежде чем подняться. — Что будет с моим караваном физически, пока идёт разбирательство? Тридцать четыре телеги, охрана, погонщики — я не могу держать их здесь месяцами за свой счёт, ожидая решения палаты.

Ерден задумался — это был практический вопрос, о котором он думал меньше, чем о юридической стороне дела.

— Весь груз каравана останется под конфискацией заставы вне зависимости от исхода разбирательства с палатой — это не подлежит сомнению по существу, только по процедуре, — сказал он. — Сразу после завершения процедуры конфискации и передачи груза на склады заставы, вам нет смысла держать здесь людей и телеги. Вы вольны будете вернуться обратно либо уже добраться до конченой точки вашего изначального путешествия.

— А охрана Ксеррата? Данияр и остальные четверо?

— Это уже не в моей власти решать за них, — сказал Ерден. — Если они пожелают остаться здесь на заставе до разрешения дела с палатой — я не вправе им хоть как-то препятствовать, пока они не нарушают порядка заставы, но и содержать, а уж тем более кормить также не намерен. Если пожелают уйти — я также не вправе их задерживать без отдельного на то основания.

Факир кивнул и поднялся, чтобы выйти, но на мгновение задержался у двери прямо перед выходом.

— Знаете, комендант, — сказал он, и голос его звучал без той уверенности, с которой он держался все предыдущие дни, — три дня назад я думал, что худшее, что могло бы со мной произойти в моём ремесле — это потеря контракта и репутации. Теперь же я понимаю, что худшее уже случилось намного раньше — ещё в тот вечер три недели назад, когда я решил не задавать Нуршату лишних вопросов, пытаясь удержать в руках условия выгодного контракта. А всё, что происходит сейчас, это всего-навсего та самая цена, которую мне приходится платить, закрывая долг, это не что-то новое.

С этими словами он вышел, не дожидаясь ответа от Ердена, дверь за ним закрылась мягко, без какого-либо стука, будто и оно смирилось с тем, чему предстояло случиться. Ерден ещё какое-то время продолжал сидеть за столом, обдумывая только что состоявшийся разговор, и ту перемену, что произошла в мыслях Факира за прошедшие карантинные дни: от его уверенности в собственной безупречности как торговца, каким он старался держаться у камня весов в первый день, до человека, который готов заплатить большую для него цену за то, чтобы хотя бы немного исправить ту неочевидную ему тогда ошибку, совершённую задолго до прибытия каравана на заставу.

Он также вспомнил, каким Факир выглядел тогда — спина прямая, голос властный, заведомо подготовленные ответы — и каким он вышел только что из кабинета: ссутулившимся, задумчивым, признавшим как тяжесть случившегося, так и свои годы, вместо того чтобы продолжать удерживать всё под маской безупречности. Странная штука, подумалось при этом Ердену, признание явно никак не облегчает вину, но меняет то, как человек её воспринимает и принимает.

Во второй половине дня Данияр решил посетить Ердена, всё ещё находившегося в своём кабинете. На этот раз он был один, без прежней подчёркнутой официальности утренней встречи, но такой же вежливый и собранный, что делало его куда более неприятным собеседником, чем если бы он пытался действовать наскоком или простым грубым нажимом на собственный авторитет или важность связей Торгового дома Ксеррат, поскольку на грубость всегда можно было бы ответить встречной грубостью, а вот против этой размеренности, исходившего от поверенного, увы, пока что у Ердена не находилось достойного и равного противовеса.

— Комендант, — начал он, открывая дверь и не дожидаясь приглашения, зашёл и с непринуждённой лёгкостью опустился в кресло напротив Ердена, как будто он находился в своём собственном кабинете, что говорило о нём самому Ердену больше, чем всё, что последовало дальше, — я счёл непременно поставить вас в известность о следующем шаге, который предпринял, прежде чем вы узнаете об этом иным образом.

— Слушаю вас, поверенный, внимательно, — коротко сказал Ерден, специально стараясь, неспешно отложить перо, которое держал до этого в руке, чтобы это не выглядело слишком уж резко со стороны, хотя рука на миг всё же непроизвольно сжалась чуть сильнее, чем того требовалось.

— Сегодня утром после нашего разговора у камня весов я отправил тогрула в Торговый дом Ксеррат с полным изложением обстоятельств произошедшей на заставе задержки и оснований конфискации груза, — буднично сообщил Данияр, и в том, насколько ровным и спокойным голосом он это произнёс, явно содержалась некая расчётливая жестокость, словно речь шла об отправке личного письма в адрес дальнего родственника, а не о письме, способном запустить жернова механизма, которые Ерден уже не смог бы остановить даже при всём его желании. — Гильдия, узнав о масштабе созданной вами проволочки, безусловно, обратится к имеющимся у них связям в имперской администрации напрямую, минуя долгую и замороченную бюрократией процедуру через торговую палату. Это, на мой взгляд, поможет значительно ускорить разрешение возникшего вопроса в отношении груза и, несомненно, находится в интересах всех интересантов, включая и вас, комендант.

Ерден почувствовал, как что-то сжалось внутри него чуть ниже сердца — не от скрытой угрозы, произнесённой поверенным только что за вуалью якобы заботы об интересах всех сторон возникшей ситуации, а от того, что прозвучало это из уст Данияра словно речь шла о какой-то простой добрососедской любезности. Ерден отметил про себя, что настоящая угроза не привыкла повышать голос, а спокойна и уверена в своих возможностях.

— Поясните, о каких именно моих интересах идёт речь? — не подавая вида, парировал Ерден, хотя внутри его головы уже начался быстрый и холодный подсчёт: сколько дней у него ещё имеется в запасе до того, как обширные связи гильдейцев превратят вопрос с караваном Факира в дело, которое будет решаться уже не самой заставой, а кем-то повыше.

— Только и исключительно то, комендант, что они и означают буквально, — ответил Данияр, искренне улыбнувшись своей почти что хищнической улыбкой, при этом на губах его промелькнуло что-то отдалённо похожее на сочувствие, что было для Ердена хуже любой намеренной издёвки. — Как я уже указывал ранее, ваши надуманные основания для задержания этого каравана с последующей конфискацией груза, при всём моём личном уважении к тщательности проведённого расследования и даже некоторого рода восхищении результатами этой работы, остаются тем не менее процедурно довольно уязвимыми. Расхождение в оценке маршрута, отсутствие письменного обоснования от заставы касательно продления карантина на каждый день сверх установленного нормативами срока, отсутствие независимого свидетельства на документах заставы — обо всём об этом я уже изложил в официальном встречном протесте. Если вышестоящая инстанция, к которой я направил обращение, сочтёт ваши основания недостаточными, вам придётся объясняться уже не передо мной и не Торговым домом Ксеррат, интересы которого я защищаю, а перед собственным начальством, причём в куда менее выгодном положении, чем вы находитесь сейчас, пока дело в вашем непосредственном ведении и ещё не вышло за пределы заставы.

— Вы хотите сказать, что решили обратиться напрямую к моему начальству в отношении возникшего спора? — намеренно уточнил Ерден, хотя уже понял к чему именно клонится ответ поверенного.

— Не напрямую, вовсе нет, — уточнил Данияр с прежней интонацией вежливости. — Гильдия имеет давние налаженные деловые связи с имперской администрацией Куорлу, которой формально по юрисдикции подчинён ваш перевал, если, конечно, я не ошибаюсь в том как функционирует механизм двойного подчинения деятельности вашей заставы. Полагаю, ответ на этот вопрос вы и мы тоже получим уже завтра — возможно даже раньше, чем ответ от имперской торговой палаты на встречный протест.

Ерден молчал, обдумывая только что услышанное от поверенного. Двойное подчинение его заставы было давным-давно закреплено в межгосударственных документах меж отдельными раздробленными мазарскими землями и империей Куорлу, поскольку Дымчатый Перевал обслуживал право прохода караванов империи. Из-за этой давней юридической особенности Ерден не раз испытывал значительные неудобства, когда распоряжения кланов и уложения имперских чиновников расходились противоречили друг другу по различным мелким вопросам функционирования заставы. Но никогда прежде Ерден не думал, что именно эта особенность, на которую он лично никак не мог повлиять, могла быть использована против него настолько прицельно и настолько быстро. Мысленно он даже усмехнулся возникшей коллизии, против него как человека, привыкшего всегда мыслить методично, именно что методичность сидящего напротив прямо перед ним умного противника оказалась оружием точнее любого клинка или стрелы.