Ерден посмотрел на кхандца внимательнее, оценивая услышанное.

— Тогда Джарггал в протокол эта информация не пойдёт и в любой другой официальный документ тоже, — холодно сказал Ерден. — Но в свою тетрадь обязательно запиши. Если информация о приказчике окажется правдой, то она рано или поздно всплывёт снова, при другом грузе и в другое время. В нашем деле смутные ощущения без доказательств не решают поставленных перед нами задач, но они могут указывать, куда смотреть в следующий раз.

Джарггал тут же кивнул, полностью соглашаясь с его словами — именно этого ответа он и ожидал от Ердена, его привычная холодная методичность и приверженность правилам сейчас успокаивала кхандца сильнее, чем что-либо другое, даже похвала сейчас была бы абсолютно чуждой.

Айрил тем временем закончила очередной набросок протокола о задержании груза и протянула лист Ердену на проверку.

— Так лучше, нойон?

Ерден быстро пробежал глазами, немного задержался на середине, после чуть кивнул, будто бы соглашаясь со своими собственными мыслями.

— Почти, Айрил. Убери вот здесь слово «умышленно» — иначе оно как будто бы намекает на возможный мотив со стороны либо караванщика, либо нанимателя, а мотив нам сейчас ни к чему, нам нужен исключительно факт несоответствия дат, не более того.

Айрил молча взяла листок, вычеркнула слово, вписала в него другое и снова протянула Ердену для сверки.

Джарггал снова понаблюдал за этой почти механической работой сослуживцев — вычеркнуть, переписать, повторить в случае необходимости, при этом взвешивая каждое слово так, будто оно весило не меньше, чем то самое оружие, спрятанное в караванном грузе под маской сопровождающего документа, поименовавшего его инструментами. Кхандец в очередной раз подумал, что именно так, наверное, и должна выглядеть настоящая победа дотошной досмотровой службы империи — в виде безупречно лаконичной и точной фразы на официальной бумаге.

К тому времени, как за окном забрезжил первый серый свет от восходящего солнца, протокол был фактически готов — юридически безупречный всего то на половину стандартного листа, за которым тем не менее стояло несколько бессонных ночей досмотровой службы заставы, просмотр семи лет хранившихся всё это время архивных записей и одно-единственное признание Джарггала, которое долгое время было никому ненужным.

Когда до наступления утра осталось всего пара часов, Ерден настоял на том, чтобы Айрил поспала, сама бы она продолжала перепроверять уже подготовленные документы, пытаясь добиться совершенства. Джарггал тоже вышел вслед за ней, оставив коменданта одного с готовым протоколом, лежащим на столе ровным, аккуратным листом, будто ничего не стоило написать его — только формулировка, только порядок слов в несколько строк.

Ерден же сам не лёг. Он по личному опыту знал, что сон к нему всё равно не придёт, а если и придёт — будет только хуже, чем продолжать бодрствовать: в такие ночи ему часто снился один и тот же сон, размытый годами, но не потускневший в главном.

Он сидел у окна, глядя на серую полосу рассвета над перевалом, и позволил себе, впервые за долгое время, вспомнить всё по порядку, а не обрывками, как обычно вспоминалось это — вспышками, которые он старался гасить раньше, чем они разрастались.

Пятнадцать лет назад он был не комендантом, а младшим досмотрщиком, вторым при Айдыне — тогдашнем старшем здесь, человеке, которого Ерден, если бы спросили прямо, не задумываясь ни на мгновение, назвал бы своим старшим братом, а может быть даже и вторым отцом. Айдын учил его всему: как читать почерк печатника, как отличить честную нервозность купца от нервозности человека, которому есть что скрывать, как держать в узде своё собственное недоверие, не позволяя ему превращаться в жестокость к невиновным.

«Против лжи в бумагах, юноша, у нас есть только голова, другого еще не придумали, — говорил Айдын, продолжая водить пальцем по строчкам старых документов, которыми он обучал юного Ердена как сверять маршруты. — Всегда запоминай почерки, Ерден, однажды это будет всё, что у тебя есть».

Ерден уже тогда запомнил эти слова буквально — настолько буквально, что теперь, даже годы спустя, они стали тем самым основанием, который привёл его к разговору с Факиром у камня весов.

В тот день, пятнадцать лет назад, очередной караван пришёл на заставу со стороны Гремящего моря, документы, как посчитал Ерден, выглядели безупречно, а подошедший Айдын, осматривая груз, вдруг остановился у одной из груженных телег и сказал молодому Ердену коротко: «Купец надёжный, юноша, возит уже не первый год. Пропускай его без полного досмотра по всем телегам, а то время поджимает, за воротами ещё три каравана ждут».

Ерден тогда даже и не подумал о чём-то с ним спорить — Айдын был для него авторитетом и наставником по досмотровому делу, его слово было для него весомым само по себе, не требующим проверки, а уже тем более попытки перечить. Он лишь на основании его слов пропустил телеги того каравана — без полного досмотра, доверившись человеку, который стоял рядом с ним у телег с грузом пятнадцать лет назад так же, как сейчас Джарггал стоял рядом с ним самим при каждой проверке очередного каравана.

Зажигательная смесь в том грузе была вписана в документы как «сушёные травы и специи» — обычно такой груз никогда ранее и не подлежал полному досмотру по старому обычаю досмотровой службы, потому что специями уже десятилетиями, как правило, занимались одни и те же честные торговцы, никто ни разу не удосуживался перепроверять то, что по документам итак казалось безопасным по определению.

Уже позднее, когда всё случилось так, как случилось — когда зажигательная смесь дошла до мятежников, засевших в горах, когда начались первые стычки с войсками империи, а затем всё и вовсе вылилось в настоящую войну, растянувшуюся на три года и стоившая жизни большому числу людей, когда стало понятно, что часть вины лежит на Айдыне, задолжавшему караванщику деньги — Айдын перед тем днём, когда он наложил на себя руки, сказал Ердену несколько последних слов: «Не повторяй мою ошибку, Ерден. Проверяй всё, даже то, что может казаться безопасным. Особенно то, что кажется таковым».

Ерден помнил эти слова до сих пор и жил, служа, в соответствии с ними — пятнадцать своих лет, вверив в принцип «бумага не предаёт», пятнадцать лет одиночества, выбранных им сознательно, поскольку доверие другому человеку однажды стоило войны, и цену эту заплатил не он, доверившись словам наставника, а тысячи неизвестных Ердену людей — мужчин, женщин, детей и стариков — тех, кто оказался в тех горах из-за пропущенного досмотровой службой груза с зажигательной смесью.

И вот теперь, глядя на составленный с Айрил протокол о задержании груза с потенциально опасным содержимым, лежащий на столе прямо перед его глазами, Ерден впервые за столь долгое время задавался одним-единственным вопросом, который раньше старался гнать от себя, особо не циклясь на нём: не повторяет ли он именно сейчас, сам того не понимая и не замечая, ошибку несколько иного противоположного рода — не ошибку доверия Айдыну сверх должной меры, а скорее зеркальную ей ошибку недоверия сверх меры, отказа довериться таким людям как Джарггал или Батыр ровно в тот момент, в той ситуации, когда этот элемент доверия между ними мог бы, наоборот, сделать его самого не слабее, а значительно сильнее, чтобы противостоять тому, с чем он столкнулся.

Разница, впрочем, возможно была и не в самом факте доверия или недоверия, а в его основании. Айдын в тот злополучный день оступился, будучи ведомым своим карточным денежным долгом и некоторой верой в то, что груз не будет настолько опасным, способным повлиять на тысячи чужих жизней — он мог и хотел поступиться чем-то, что связано с имущественным благом, но человеческие жизни всё же значительно дороже, чем золото или серебро, если не бесценно. Ерден же в отличие от своего первого наставника доверился Джарггалу не на слово, а оценив его поступок — то самое невыгодное для него признание, которое в другой ситуации кхандец мог бы никогда и не произнести. Поэтому если взглянуть на ситуацию со стороны, то это доверие, которое установилось между Ерденом и кхандцем, было выстроено на отношениях схожих с теми, что с Айдыном, который советовал не верить словам, а верить лишь тому, что Ерден мог бы перепроверить. С этой точки зрения признание Джарггала как раз и было тем самым проверяемым фактом, подтверждающим что он предпочёл рассказать неудобную для него правду, зная наперёд, что она может выставить его в дурном свете, вместо того чтобы и дальше продолжать молчать, как он делал всё это время до этого, и оттого продолжать выглядеть чище и безупречнее.