Пять вёсен назад, когда его только-только ввели в этот малый и сокрытый от посторонних глаз круг дел, Нуршат изначально воспринимал свою роль несколько иначе — как некую временную ступень, лишь необходимую для того, чтобы как-то подняться выше в структуре Ксеррата, доказывая между делом свою собственную полезность нужным людям, чьих имён впрочем он даже толком и не знал, только изредка слышал о них в посторонних разговорах вышестоящих лиц гильдии, тут же обрывавшихся, стоило ему заглянуть или войти в комнату или кабинет, будто бы дверь, служившая естественным барьером перед входом внутрь, еще и несла на себе некую магическую печать «не для твоих ушей». Ещё тогда он думал, что буквально через весну-вторую его таки переведут на более чистую и благородную работу — торговлю заморскими тканями, сеятельным зерном, даже обычными грузами, где не приходится извиваться, вилять и не договаривать, лишь бы нанимать купцов для сопровождения сомнительных, а то и вовсе запрещенных грузов, да и не приходится ему после смотреть на то, как эти люди, доверившиеся его увещеваниям или алчно сглупившими из-за предложенных им денег, теряют свою репутацию, уносясь словно щепки под напором бурного течения туда, куда их несёт шквал бесконтрольной воды, а вовсе не туда, куда они сами хотели бы плыть.

И вот уже прошли эти пять вёсен, а никакого перевода не случилось, при этом сам Нуршат всё глубже увязал именно в этой части дел гильдии весьма сомнительного вида. Такие дела не принято было заносить в открытые книги учёта, о них говорили обиняками или вкользь даже между своими, словно опасаясь, что если назвать эти вещи прямыми словами без экивоков, то это может повлечь возложение определённой ответственности на самого говорящего. Он в целом уже давно перестал что-то уточнять или спрашивать о тех, кто именно принимает решение об отправке каждого конкретного груза, кто выбирает и согласовывает маршрут следования каравана с грузом, кто привлекает печатников для оформления документации так, чтобы нельзя было хоть как-то придраться. Он был всего лишь голосом гильдейских воротил, через который принятые ими решения доходили в конце концов до людей вроде того же Факира — всего-навсего посредственным передаточным звеном огромного механизма, чья работа заключалась исконно в том, чтобы вовремя говорить нужные слова, подбирая нужный тон к беседе, не больше, но и не меньше, как тот же колокол бьёт не по своей собственной воле, а лишь по воле того, кто дёргает верёвку.

«Вам нет нужды знать больше, чем в них написано» — именно эту фразу он произнёс при встрече с Факиром три недели назад, отработанным за прожитые вёсны тоном, каким произносил её десятки или сотни раз прежде, совершенно разным людям, по разным поводам, да в отношении разных грузов, если верить заранее оформленным бумагам. Фраза эта давно уже перестала ощущаться им как просто обычными словами и стала для Нуршата чем-то вроде своеобразного ключа, который принято проворачивать в одном и том же замке строго заведённым образом, даже не задумываясь больше о форме бородки. Иногда, впрочем, он задумывался: понимают ли те, к кому он обращается с этой фразой, что произносит он её вовсе не по собственной воле, а по указанию гильдейцев сверху, слово в слово, почти как заученный назубок текст — или же они считают его самого истинным автором сего обмана, тем, кто решает и придумывает хитроумные планы, а не просто-напросто выполняет чью-то навязанную чужую волю с сугубо профессиональной, холодной, отработанной вежливостью, отполированной почти что до блеска, и за которым уже вовсе трудно разглядеть, где кончается сама служба гильдии и проявляется человек, сам Нуршат.

Он и вправду давно перестал искать в себе хоть какие-то зачатки морального превосходства над теми, кто отдавал ему прямые приказы. Первые пару зим он ещё может быть и убеждал самого себя, что несёт заметно меньшую ответственность, нежели настоящие хозяева этой системы, о которых Нуршат мог лишь догадываться — ведь он по сути своей всего-навсего лишь передавал их слова, не выбирая груз, не назначая маршрут, не решая, кому именно лгать. Он лишь определял способ этой лжи, прямой она будет или косвенной, витиеватой и трудноуловимой или прямой и неприкрытой ничем. Но со временем даже это столь малое самооправдание Нуршата истончилось само собой и кануло в небытие — нет, не под грузом чьих-то чужих (и несомненно ложных) обвинений, а под своим собственным взглядом, обращённым Нуршатом внутрь самого себя, в самую свою суть, именно тем взглядом, от которого никак и некуда не спрячешься даже за закрытой дверью его конторки. Он полагал, что даже передаточное звено, знающее, что передаёт через себя ложь, виновно далеко не меньше того, кто эту изначально ложь придумал — просто виноватость эта иная, другого рода, она тихая и без открытого злого умысла, но от этого она не становится менее реальной, ведь скрытый яд действует далеко не слабее явного, а только лишь медленнее, незаметнее, исподтишка.

И тем не менее он продолжал делать вверенную ему работу, несмотря ни на что — не потому что находил в ней особенное удовлетворение, а просто потому что альтернатива или отказ была немыслима для Нуршата чисто практически: у него ведь была своя семья, какие-никакие обязательства, некоторое положение в том небольшом обществе, в котором он крутился день ото дня, и которое он выстроил не в одночасье — терять всё это Нуршат принципиально не собирался. Кто он собственно такой, чтобы теперь, спустя пять долгих зим, начать сопротивляться выстроенной и отлаженной ещё до него системе, частью которой в своё время он сам всё же стал добровольно, без угроз или увещеваний, пусть, конечно, и не до конца понимая тогда, на что именно он соглашается, точно человек, впервые ступивший на лёд, не зная, насколько он может быть тонок, а после уже и не может никак сойти назад, не рискуя провалиться под лёд.

Затем Нуршат вспомнил другой свой разговор уже трёхлетней давности. В то время он был лишь посредником в другом деле, вовсе не главным действующим лицом, но помнил тот разговор с досмотрщиком на другой равнинной заставе, будто это было вчера. Досмотрщик тогда отказался от предложенных им денег, он помнил даже интонацию того отказа этого лысого кхандца — обыденно-сухую, без гнева, без раздражения, будто человек просто отклонял невыгодную ему сделку, а не предложение, способное поломать ему карьеру на службе, если обстоятельства станут достоянием гласности и попадут к его руководству. Отказ этот был по сути его хоть и небольшой, но неудачей, ведь ему после пришлось искать другой маршрут для каравана. Теперь же, столкнувшись с ещё одним случаем, когда досмотровая служба становится камнем преткновения уже на другой заставе, Нуршат будто ощутил лёгкий, почти что философский холодок, когда просматривая список людей, причисленных к заставе, увидел имя того самого досмотрщика. Всё же верно говорит молва, что мир тесен, точно комната без окон, да и решения, принятые несколько лет назад, могут вернуться годы спустя.

Данияр же, судя по полученному Нуршатом донесению, уже сделал практически всё, что ему и предписывал протокол на такой случай — протест, юридические претензии, обращение к связям в имперской администрации Куорлу. Эти действия были выше уровня самого Нуршата, так как организация подобных обращений шла напрямую от вышестоящих или от их имени, минуя роль Нуршата целиком, как вода порой минует камень, огибая его и не спрашивая никакого согласия. Ему оставалось только доложиться наверх о произошедшем и ждать дальнейших указаний, заранее зная, что они придут в форме неподлежашего обсуждению приказа, а не совета, точно та же погода, которую можно и предсказать, но нельзя переспорить.

Он допил уже совсем остывший за этими размышлениями чай одним глотком, даже не поморщившись, отставил чашку и потянулся за чистым листом, чтобы составить собственное донесение. Не о том, что случилось на заставе: это уже известно вышестоящим через Данияра напрямую. А о том, какие последствия это может иметь для прочих маршрутов гильдии, о них знал он сам, но едва ли знал в подробностях кто-то наверху.