Ему требовалось оценить меня, а мне – получить здравую оценку от него.

Посему следующие сорок с небольшим минут я изображал из себя прилежного студента, не угадывая и не пытаясь прикрыть незнание ворохом умных слов.

– Закончили?

– Если только нет второй части теста, господин Коваль, – кивнул я, протягивая ему листы.

– Не искушайте, Лазарь, – профессор принял листы, тут же взявшись за проверку. Кое‑где он делал пометки на полях, пару раз неиллюзорно удивлялся или хмурился. Один раз даже вернулся к началу, сопоставляя только что увиденное с чем‑то, написанным мной ранее.

Но ждать пришлось недолго, и спустя пять минут мужчина поднял на меня заинтересованный, сосредоточенный взгляд:

– Любопытно. Теперь я хорошо понимаю, почему профессор Мора говорила со мной так, словно одновременно хотела вас похвалить и выставить за дверь, – Коваль отложил бумаги, сцепив пальцы перед собой. – С «практической» частью вы справились превосходно. Там, где требуется понимать принцип, восстанавливать последовательности или находить ошибки, ваш уровень значительно превосходит таковой даже у старшекурсников. Но всегда есть «но», господин Лазарь.

– Я готов слушать и внимать, профессор, – я покорно склонил голову. О том, что мои знания по теории оставляют желать лучшего, я не то чтобы догадывался. Я это знал. А Коваль сейчас просто должен был расставить все точки над i.

– Ваша теория, Лександр, дырявая. Не слабая и не плохая – именно дырявая. Вы умудряетесь подробно объяснять сложнейшие для понимания темы, а двумя строками ниже не знать названия категории, в которую эта тема входит, или фамилии человека, заложившего её основы и тем самым себя увековечившего. Вы самостоятельно находите сложные решения, укладываясь в срок, в пять раз короче отведённого для такого рода теста, но оставляете прочерк в графе с вопросом, ответ на который вы обязаны были знать ещё до поступления. Более того, вам даже катализатор без этого знания носить не позволили бы! И подобных примеров, – мужчина качнул головой, – много. На четырёх листах, казалось бы, но много.

Коваль откинулся назад, водрузив руки на подлокотники. Некоторое время он просто смотрел на меня, но оправданий так и не дождался.

– Скажите, господин Лазарь… в те годы, когда вы, если верить общепринятому мнению, окончательно забросили учёбу, вы ведь на самом деле продолжали практиковаться?

– Продолжал, – ответил я незамедлительно, до того удачным оказался сам вопрос. Профессор сам предложил мне объяснение, которое прекраснейшим образом укладывалось практически во всё, что окружающие меня люди успели увидеть за последний месяц. – Не то чтобы целенаправленно. Просто практика позволяла чем‑то занять голову, в то время как системно учиться мне тогда не хотелось. Наверное, это был наименьший из моих пороков, господин Коваль.

– Всем бы моим ученикам такой порок, господин Лазарь.

Я не удержался, – да и не должен был, – от улыбки:

– Не рекомендую. В комплекте шёл целый перечень значительно менее полезных увлечений.

– Вот их, – мужчина хмыкнул, – можете оставить себе. А этот ваш эскапизм объясняет очень многое, – профессор вновь пробежался глазами по листам. – Причём объясняет лучше, чем версия о внезапно проснувшемся гении или о таланте, который ваш отец зачем‑то скрывал годами. Объёмная, но бессистемная практика при наличии задатков и некоторой доли удачи… это не рецепт успеха, но уже что‑то. Вы брали то, что интересовало вас в конкретный момент, пропускали скучное, самостоятельно переизобретали уже существующее и не считали нужным запоминать академические обозначения…

– Это, – осторожно начал я, – очень похоже на правду. Но я в последнее время стараюсь заполнить все пробелы, господин Коваль.

– Похвально, но быстро такие дела не делаются, Лександр, – Коваль помолчал несколько секунд, размышляя. – Гонять вас по полной программе первого курса действительно лишено смысла, потому как вы будете только раздражать окружающих уровнем своей подготовки. Я проработаю индивидуальный образовательный план и выдам вам освобождение от тех практикумов и лекций, которые не принесут вам пользы. Но список обязательных к изучению дисциплин вы получите в, скажем так, расширенной редакции. Как и допуск к изучению соответствующей литературы. В частности – теория, история используемых ныне методик и меры безопасности. И если я вдруг узнаю, что вы пренебрегаете этими пунктами и моим доверием…

– Я понял вас, профессор, – согласно кивнул я, уловив в тоне мужчины что‑то угрожающее, и обычно ему несвойственное. Коваль в принципе выглядел довольно добродушным человеком, но, по всей видимости, переставал им быть тогда, когда речь заходила о возможности случайной самоликвидации перспективной молодёжи.

– Хотелось бы верить.

Коваль вздохнул, потянулся к краю стола, выдвинул ящик и извлёк оттуда ещё одну папку – аккуратную, с замочком из серебристого металла и обложкой из тонкой кожи. Вместе с ней на стол передо мной легла брошюра и несколько отдельных листов с напечатанным на них текстом.

– Теперь касательно вашей должности ассистента. Формальные вопросы, возникшие из‑за установленного чрезвычайного режима контроля со стороны Имперской Безопасности, практически улажены. Занятие, на котором вы действительно будете помогать мне, состоится послезавтра. Ничего выдающегося от вас не потребуется: группа первого года, базовое пространственное моделирование, несколько человек с устойчивыми проблемами в практической части удержания образа.

– Я полагаю, с моим расписанием проблем тоже не возникнет?..

– Не должно, – профессор пододвинул ко мне папку. – Здесь методические материалы. Заучивать дословно не нужно, но ознакомиться вы обязаны.

Я открыл папку, пробежался взглядом по оглавлению, невольно хмыкнул:

– Объём весьма гуманен, господин Коваль.

– Потому что рассчитан он на несколько занятий, Лександр. И попрошу воспринять эти материалы серьёзно – уметь безупречно выполнять технику не равно уметь безопасно научить ей другого человека.

Веко чуть дёрнулось, когда мой собственный разум услужливо подбросил мне образ листа с адресом в Штайнбахе, лежащем сейчас в кармане.

– Теперь я это хорошо понимаю, – произнёс я ровно.

– Тем лучше для всех. И не забывайте ещё одну вещь, Лександр: талантливому гению гораздо сложнее обучать обычного человека. Вы быстро проходите и осваиваете то, что у других потребует недель упорного труда. То, что очевидно для вас, в глазах многих может даже не существовать. Поэтому ваша задача на текущий момент – это, как бы странно то ни звучало, «приземление». Я не буду требовать от вас учить с первых же минут, но попрошу внимательно наблюдать, оценивать, делать выводы и стремиться понять не столь одарённых юношей и девушек. Полагаю, – мужчина мягко улыбнулся, чуть прищурившись, – это в принципе пойдёт вам на пользу, Лександр.

– Буду надеяться, господин Коваль, – я уже приготовился было встать, ожидая соответствующей отмашки, вот только профессор на этом заканчивать явно не собирался.

– Последний вопрос, Лександр. Да‑да, не делайте такие глаза. Я не вызываю студентов по пустякам, и раз уж у нас есть возможность обсудить все вопросы, то мы обязаны это сделать. Подготовительные педагогические курсы…

– Они всё ещё существуют? – я вздел бровь.

– Представьте себе, – Коваль по‑доброму усмехнулся. – Лидали был одним из кураторов программы, но не её единственным создателем и уж тем более не незаменимым человеком. После известных вам событий все дополнительные занятия временно приостанавливали, но теперь курсы возобновляются. Первые два занятия проведёт профессор Эмилия Рауз с кафедры общей педагогики. А вот кто возьмёт группу дальше, – мужчина совсем по‑обычному пожал плечами, – пока решается. Вопросы, возражения?

– Ни того, ни другого, господин Коваль. Вы порядком меня обрадовали сегодня, – я искренне улыбнулся. – Приятно видеть, что академия оживает после вынужденной остановки.