— Пора за товаром.

К южным соляным причалам мы с Селиваном спустились в самый глухой предрассветный час, когда уличные патрули Вяземских сдавали смену, а на набережной ещё не показались первые купеческие приказчики.

В воздухе у кожевенных лавок висел тяжёлый, въедливый коктейль из аммиака, сыромятного жира и дегтярной копоти. Холодный речной туман лип к стенам деревянных пакгаузов, оставляя на досках липкую тёмную массу.

Дегтярь — сутулый дед в засаленном кожаном переднике — открывал свою лавку с первыми петухами. Он перебирал у дверей дубовые бочонки, шмыгая носом и сердито поглядывая на утренний проулок. В его лавке закупались кожевники, вымачивавшие шкуры в соли и сере, так что появление покупателей до рассвета его не удивило.

Селиван отсчитал из нашего кошеля пять серебряных гривен. За эти деньги дегтярь откатил нам два небольших дубовых бочонка с селитрой по двадцать фунтов каждый и сгрузил три холщовых мешка с серным порошком.

Я проверил качество сырья прямо на месте. Вытащил из ножен нож, поддел кончиком клинка сероватую кристаллическую стружку из открытого бочонка и растёр между пальцами. Нитрат калия был высокой очистки, сухой, без примесей жирной речной глины и мелкого песка. Серный порошок в мешках оказался мелкого помола, ярко-жёлтого цвета, с характерным сухим запахом.

Мы забрали весь груз за один раз. Я перекинул два мешка с серой через плечо, зажал бочонок с селитрой под мышкой, а второй бочонок и остатки серы забрал Селиван.

Повторную ходку делать было нельзя — два визита в один дегтярный ряд неизбежно оставили бы следы в памяти уличных зазывал. Через тридцать минут мы уже зашли в наш каменный подвал у глиняных карьеров, сбросив мешки на сухой сосновый настил.

Приготовление первой партии чёрного пороха потребовало предельной инженерной аккуратности.

Нам требовался классический метательный состав: семьдесят пять процентов калиевой селитры, пятнадцать процентов берёзового угля и десять процентов серы.

Я использовал только деревянные ступки и роговые лопатки, исключив любой контакт железа о железо во время перетирания компонентов, чтобы случайно не выбить искру. Берёзовый уголь из нашей печи я истолок в мельчайшую пудру, просеяв её через двойной слой льняного полотна.

Затем я отмерил точные пропорции всех трёх компонентов по весу, используя самодельные деревянные коромысловые весы с чугунными гирьками. Чтобы состав не пылил и дал правильные гранулы, я добавил несколько капель чистого медицинского спирта из Дашкиных запасов, превратив порошок в однородную густую кашицу.

Эту массу я протёр через конский ситовой круг, сформировав мелкие круглые зёрна, и разложил их для сушки на тёплом кирпиче печи.

После сушки кашица превратилась в плотную серую зернистую массу с ровной структурой гранул.

Я высыпал пять граммов готового порошка на плоский известняковый блок и поднёс к кучке горячую лучину.

Яркая, мгновенная вспышка! Пф-ф-ф!

Плотный сноп бело-жёлтого огня мгновенно выгорел без остатка, выбросив под свод подвала клубок густого серо-белого дыма с резким, сухим запахом сернистого газа. На камне не осталось ни единой нескомканной крупицы и ни малейшего чёрного нагара — компоненты прореагировали идеально.

Мирон с Селиваном от неожиданной вспышки испуганно отшатнулись к стене, а Дашка досадно закашлялась от едкого дыма.

— Страсть какая… — пробормотал Селиван, утирая слезящиеся глаза. — Жжёт ровно молния! Эшер, что это за дрянь?

— Это химическая энергия в сухом виде, — ответил я, убирая остатки пороха в промасленный кожаный мешок. — Дистанционный инструмент для работы на дальних расстояниях.

Первая проблема — создание мощного асимметричного оружия дальнего боя — была закрыта. Теперь у нас имелся метательный состав для снабжения нашего нового пружинного арбалета и изготовления первых ручных разрывных зарядов.

Но главный аналитический вопрос оставался открытым.

Как нейтрализовать само магическое поле до того, как оно накроет нас на дистанции прямого контакта?

Я сел у печи и погрузился в глубокий интеллектуальный аудит данных, собранных во время боя с адептом Оболенских на мосту.

Анализ не потребовал расхода пиковых килокалорий. Мой мозг просто систематизировал входящую информацию, освободив её от местной псевдо-мистической терминологии.

Я вспомнил все физиологические параметры контакта:

Во-первых, пятисекундная зона воздействия. Поле работало в радиусе пяти метров от серебряного перстня мага.

Во-вторых, тепловой резонанс. Внешняя энергия не била ударом, а заставляла митохондрии в клетках работать на четырёхкратной скорости, вызывая моментальный сброс восьмисот килокалорий за пять секунд и скачок температуры до тридцати девяти градусов.

В-третьих, затылочный зуд. Перед разворачиванием поля мой затылок всегда фиксировал негромкий, мерный низкочастотный гул.

Я принялся вычислять точную частоту этого гула.

Используя собственные нейронные отклики как опорную сетку, я вывел цифру. Поле кровного артефакта Оболенских пульсировало на несущей частоте ровно в семь и восемьдесят три сотых герца.

Семь целых восемьдесят три сотых герца.

Эта цифра была знакома мне по архивам планетоида. Это была фундаментальная частота стоячих электромагнитных волн в пространстве между поверхностью планеты и её ионосферой — так называемый резонанс Шумана.

Картина сложилась с идеальной математической чёткостью.

Местная магия Великих Родов не являлась волшебством или сверхъестественным чудом. Это была специфическая био-магнитная система, наработанная веками кастового отбора. Кровные артефакты и уникальные геномы аристократов работали как примитивные биологические трансиверы. Они подключались к естественному электромагнитному фону планеты на частоте Шумана (7.83 Гц), используя гемоглобиновое железо в своей крови как антенну, и фокусировали эту планетарную энергию в узкий физический луч.

Магия = Поле.

Поле = Частота 7.83 Гц.

Частота = Системная уязвимость.

Любая электромагнитная частота поддаётся гашению и искажению, если создать на её пути правильный резонансный контур.

Если кровный артефакт мага использует частоту 7.83 Гц для раскачки клеток противника, значит, эту частоту можно просто заземлить или перехватить с помощью внешнего проводящего контура до того, как она вступит в резонанс с митохондриями.

Я вытащил из сумки серебряно-бронзовый обломок перстня мага, который выбил стальной иглой во время боя на мосту.

Даже разломленный камень всё ещё сохранял слабый, едва заметный микро-отклик на частоте семи герц.

Медную жилу из лопнувшей аптекарской стойки я в два слоя намотал на кожаную подложку, а концы вывел на две медные бляхи, подшитые с изнанки кафтана — у грудины и затылка. Схема вышла топорной, но расчет был простой: медь перехватывала чужой импульс, замыкала его на пластины и гасила сухим теплом до того, как волна пробивала кожу.

Раньше от осколка перстня затылок сразу отозвался бы зудом и сбоем пульса. Теперь я взял спираль ладонью и поднёс камень впритык.

Чужой фон ткнулся в медные витки, опустился на пластину и ушёл в тепло — сердце даже не качнулось. На частоте семь и восемьдесят три герца волна просто замкнулась на бляхе, не дав ни скачка температуры, ни боли в хребте.

Я опустил осколок на известняк и вытер сухие пальцы о сукно кафтана.

Первые пороховые заряды мы запечатывали в бумажные гильзы прямо на сухой сосновой плахе. Селиван отмерял роговыми лопатками серый гранулированный порошок, Мирон аккуратно укладывал над порохом войлочные пыжи и обжимал края промасленной бечёвкой. Их руки работали слаженно, без былой тряски. За неделю постоянной угрозы парни перестроились: Мирон больше не вжимал голову в плечи при каждом стуке двери, а Селиван научился обращаться с весами и инструментом не хуже старого цехового мастера.