Уперся рукой. Кирпич ледяной, шершавый, мелкая крошка моментально въелась в кожу между пальцами. Правая нога ниже колена превратилась в сухую деревяшку. Я волочил ее след за собой, собирая носком комья грязи. До третьей печи оставалось метров пятьдесят. Я считал шаги, но сбивался. На каком-то зацепился за торчащий из отвала корень и впечатался на четвереньки. Ладони провалились в щелочную лужу. Кожу с тыльной стороны кистей тут же зажгло сильно, будто свежей крапивой. Я выдернул руки, вытер о кафтан. На сукне остались белые разводы. Дыхание шло рывками, с хрипом, воздух не насыщал. Ребра ходили ходуном, сердце колотилось о грудную клетку с частотой двухсот ударов. Зрение сузилось до туннеля: темная дыра бытовки в центре, белое марево по краям. Ноги двигались сами, без команды, на остатках гликогена. За спиной, у вала, хрустнула ветка. Один раз.

Двести метров до бытовки растянулись на десять минут. Воздух шел с сипом и хрипом. На подступах к третьей печи ноги отказали окончательно, и я рухнул на колени прямо перед дощатой дверью, выбив засов полным весом тела. Дверь с треском влетела внутрь. Глиняный горшок у Дашки выскочил из рук и с оглушительным звоном разлетелся о каменный пол, залив сухую солому кипящим отваром козьей ивы. От разлитого отвара в холодном воздухе подвала встал густой травяной пар.

— Эшер!

Мирон с криком бросился ко мне через всю бытовку, подхватывая за подмышки. Селиван отшатнулся к печи, онемев от страха и уронив железную кочергу на угли. Кочерга звякнула о раскаленные камни, подняв сноп мелких искр. Я валился на бок, уткнувшись щекой в белую известковую пыль пола. Лицо горело, под кожей выступали бурые пятна, с посиневших губ густо текла липкая слюна, а все тело сотрясал мелкий непрерывный спазм.

Дашка грохнулась на колени рядом, рывком развернула меня и ткнула двумя пальцами в жилу на шее. И сразу отдернула руку, будто в печную заслонку ткнулась.

— Горит, — выдохнула знахарка. Её обычно сухие, неживые глаза дико округлились. — Он изнутри пылает! А пульс молотит, аж грудь трещит!

Она с треском сдернула ворот моего кафтана и въелась взглядом в шею. Под самым ухом темнела сухая бурая точка с запекшейся корочкой.

— Черный яд! — у неё впервые сорвался голос. — Болиголов на гадючьей желчи. Оболенские этой дрянью секачей валят!

Дашка сунула два пальца мне в рот, нажала на корень языка. Попытался рвануться — челюсти сжало намертво. Дашка быстро выдернула пальцы из моего рта, глянула в глотку. Отёка нет, значит, продышусь. — Мирон, кипяток! Горячую неси, не студёную! И уголь толчёный из-под печки!

Мирон сиганул к котлу. А Селиван так и остался липнуть к сушильным щитам, только глазами хлопал: — Что с ним?! Что делается-то?!

Дашка гаркнула через плечо: — Кочергу от заслонки оттащи, дурачина! Спалишь всё!

Тот сдуру цапнул горячее железо голыми пальцами, зашипел, взвизгнул и швырнул его на пол.

Знахарка с треском рванула ворот кафтана и ухом припала мне к рёбрам. — Стук бьёт бешеный. В лёгких чисто. А вот печёнку будто огнём выжигает! — Она вскинула глаза на Мирона: — Давай уголь! Живее!

Мирон ухватил меня за плечи, потянул вверх — куда там. Тело словно к плитам приросло, тяжёлое, чугунное. Пальцы у него только соскальзывали с мокрого от пота сукна.

— У него пена! Пена изо рта пошла! — запричитал Селиван и в панике вцепился Дашке в локоть. — Суй ему уголь! Сделай что-нибудь!

— Какой к чертям уголь?! — Она наотмашь сбросила его руку. — Кровь закипает! Любой другой давно бы ноги протянул, а этот всё держится, качает сердце! Дрянь уже в печень ушла, её оттуда никакой травой не выскребешь!

Их ругань я слышал будто с самого дна омута. Звуки мутнели, гасли. Потолок поплыл, рожа Мирона и белые глаза Дашки расплылись невнятными пятнами. А потом весь свет сошёлся в крошечную тёмную точку. Сердце споткнулось раз, другой, грудь сжало мёртвой судорогой — воздух всё, больше не входил. Силы сгорели до капли.

Уже перед самым провалом я успел разглядеть Мирона. Он стоял, судорожно сжимая глиняную кружку. Руки ходили ходуном, чёрная труха сыпалась на известняк, а он в ужасе не понимал, как сухой порошок запихать в неживой рот.

«Водой… водой разболтай…» — хотел крикнуть я, но язык лежал во рту сухим куском дерева.

И я провалился в тьму.

Дашка жестко давила мой затылок к известняковому блоку. Край роговой ложки со скрежетом протискивался сквозь сжатые зубы, и в гортань лилась густая, вяжущая каша из толчёного угля, ивового отвара и смолы. Глотать я не мог — жижа сама текла по корню языка, а Дашка торопливо опрокидывала ложку за ложкой, не давая мне опомниться, чтобы угольный порошок связал отраву в кишках.

— Глотай, не смей выплёвывать! — она ткнула мне пальцами в кадык, заставляя сработать глотательный рефлекс. — Уголь дрянь вяжет!

Меня снова колыхнуло. Челюсти намертво кликнули на кости ложки, но Дашка навалилась всем весом, вдавливая мой затылок в камень, и с треском провернула рог, разжимая зубы. Каша хлынула глубже. Под кафтаном стоял жар под тридцать девять градусов, каждый спазм спины отзывался острой резью, а в правом подреберье без умолку жгло.

— Мирон, тряпку! — крикнула знахарка, не поворачивая головы. — Мочи и на лоб. Живо!

Мирон ринулся к котелку. Его пальцы тряслись, вода плескалась через край глиняной миски. Он выжал ветошь и положил мне на лоб. Холодная ткань обожгла кожу. Меловая пыль под щекой намокла, превратившись в белое месиво.

— Жив… — прошептал Мирон, когда жар на лбу стал спадать. — Дашка, гляди, огонь уходит!

— Мочи тряпку да не каркай, — огрызнулась знахарка, сдвигая котелок. — Ничего не ушло, просто кровь догорела. Нынче его холод колотить начнёт.

Холод пришёл раньше, чем она договорила. Температура кожи рухнула до тридцати трёх с половиной за десять минут. Пальцы заскорузли, губы посинели. Всё тело забила мешающая дрожь. Мирон ещё обтирал лоб, а меня уже трясло так, что зубы стучали о край ложки. Жар в печени не отпускал, а кожа уже леденела. Стадии наложились друг на друга, перемешались, пошли вразнобой.

— Селиван, плащи! — Дашка рявкнула через плечо. — Оба тащи. И к печи его. Шевелись.

Селиван метнулся в угол, схватил два суконных плаща, потащил их к печи. Плащи зацепились за короб с травами, рассыпали сухие пучки по полу. Дашка выругалась. Селиван присел, начал собирать травы. Дашка отпихнула его локтем.

— Оставь. К печи его подтяните. Осколки потом соберу.

Мирон с Селиваном волоком подтащили меня к самому очагу. Селиван подложил под поясницу свернутый кафтан, чтобы от углей шёл ровный жар и не припекало бок. Дрова потрескивали сухо и монотонно. Время от времени Селиван подкидывал сушняк, и огонь выхватывал из темени кирпичный свод. Мирон держал мою голову, осторожно вливая с ложки тёплый, жирный навар из остатков крупы и шпика. Растопленный жир помалу прогревал нутро, возвращая телу сырьё для восстановления.

— Очнётся? — тихо спросил Мирон, не отводя глаз от ложки.

— Очнётся, — Дашка помешивала зелье у огня, не оборачиваясь. — Вопрос в том, когда. И сколько ума в нём останется.

— А если не очнётся?

— Тогда прикопаем. Тут у печи известняк мягкий, копать минут десять.

Мирон замер, и ложка застыла у моих губ. Дашка косо глянула на него и фыркнула:

— Не сцы. Очнётся. Живучий, как лесная вошь. Корми давай, не стой.

Отлёжка затянулась до самого заката. Часами я грел кости у печи, слушая треск сушняка и тихий шепоток Мирона с Селиваном у дверей. Они шептались почти без звука, боясь сбить мой сон, но я улавливал каждое слово.

Мирон спрашивал, очнусь ли. Селиван отвечал, что не знает. Дашка молчала. Помалу чувствительность возвращалась в кисти, локти и колена. Надорванные судорогами волокна спины стягивались заново. К исходу двенадцатого часа я сам поднялся на соломе. Дурнота спала, муть из глаз ушла, а сердце отбивало ровные шестьдесят ударов. Пошевелив пальцами, я нащупал в предплечьях новую сухую плотность. Мышцы встали крепче прежнего.