Мне требовалось не отсиживаться по подвалам, а учить парней караулить подходы. Нужна была своя группа. Стабильная ячейка. Если останусь один, меня зажмут в тупик, где моих секунд ускорения не хватит против сотни щитов. Рано или поздно закончится порох.

В ледяной камере планетоида одиночество считалось нормой. Раньше вокруг были только датчики да кабели — ни единой живой души. А тут всё иначе. Одному нору против целого города не удержать: свалишься от усталости, сомкнешь веки — и накроют.

Самая морока — не в том, чтобы выжить самому. Куда сложнее заставить выживать остальных. Нам нужен был крепкий костяк, способный держать удар и без того, чтобы я встревал в каждый замес. Своя группа.

Я развернулся и пошел по известняковым плитам к каналу. Ветер сгонял серый печной дым с крыш купеческого посада, на лицо садилась мелкая морось. Пальцы в кармане привычно сжались на рукояти ножа. Отсиживаться под настилом хватит — пора собирать своих.

Под навесом заброшенной лесопилки за ночь выдуло всё тепло. Пахло смолой и речным илом. Я сидел у печки и лениво стругал дубовый колышек. Тело грелось: еды хватало, да и вчерашний ожог на плече подсох и больше не мешал двигать рукой.

Мирон аккуратно протирал ветошью стальную дугу арбалета. Селиван раскладывал по мешкам сухие патроны, а Дашка у печи растирала в каменной ступке корни полыни. Пестик ходил по кругу со знакомым скрежетом.

Эти трое оставались моим единственным заслоном в городе — других людей за этим порогом я не знал. Моя сила, что спасала от облав и помогала выбивать посты Вяземских, одновременно отваживала от нас любых чужаков. Вокруг застыла глухая пустота.

Местные видели во мне опасного зверя — бледного чужака, который не боится капралов и за секунду ломает пальцы. Обычные безродные обходили забор лесопилки по широкой дуге, стоило им только разглядеть мой кафтан в тумане. Безопасность оборачивалась одиночеством.

Дашка со стуком бросила пестик на плиту. Утерла лоб рукавом и косо глянула на парней у огня.

— Слышь, Эшер, — сказала негромко. — Давай начистоту. Мирон твой хромучий еще недели три пластом пролежит, толку от него ноль. А Селиван — писарь комнатный, руки тонкие, ведро воды до порога не допрет.

Она коротко смерила взглядом сырые стены подвала:

— У меня изба на окраине, за южным обрывом. Стены крепкие, крышу по весне дранкой перекрыла, да одной тяжело. Надо и больных ходить, и солод варить, и на болота за травой бегать. Перебирайся ко мне. Будешь воду таскать да дрова колоть. В сарае сухо, соломы свежей подстелю. Ты мужик здоровый, а мне лишние руки позарез как нужны.

Ни жалости, ни двойного дна. Обычный размен: сырая крыша и печь за рабочие руки. Мне такой вариант подходил. Изба знахарки — нормальное укрытие в жилом районе, где на чужака в сером сукне караул сразу коситься не станет. — Ладно, — ответил я. — Перенесем вещи до темноты.

Но прежде чем устраиваться на новом месте, требовалось выгрести запасы из ям у выжигательных печей. Оставлять там соль, сухую конину и кованое железо было глупо — каждый мешок еды и металла теперь ценился на вес серебра. Мы с Селиваном вышли к оврагам за час до заката, когда над каналом поднялся туман.

Дорога через овраги была скользкой, под ногами чавкала белая известковая каша. Руины печей в сумерках казались призрачными. Дождь давно смыл следы крови с камней, но воронки от взрывов наших глиняных фугасов все еще чернели на дне котлована, заваленные мутной дождевой водой. Тайник под просевшим настилом третьей печи оказался нетронутым. Ищейки Оболенских торопливо покинули овраги после разгрома и не стали прочесывать битые кирпичные завалы.

Мы вытащили из ямы два тяжелых холщовых мешка. В первом лежали завернутые в промасленную ветошь куски круто соленой конины отличный калорийный резерв, способный храниться в сырости несколько месяцев. Во втором мешке звенели кованые скобы, обрезки стальных рессор от сломанной повозки и три рулона шелковой сети со свинчатками. Селиван взвалил мешок с железом на плечи, согнувшись под весом металла, но упрямо потащил его по склону. Я закинул мешок с кониной на плечо, распределив вес по оси лопатки при такой схеме мышцы спины не испытывали лишнего напряжения, сберегая энергию.

К темноте вещи перетащили. Изба знахарки стояла на самом краю южного обрыва, закрытая от дороги ракитовым кустом. Известковый раствор в пазах толстых бревен сидел плотно, сквозь куртку сквозняк внутрь не пробивался. В сенях пахло сухой травой и ржаным хлебом. Я устроился в сухом пристрое у дровяника, настелив ржаной соломы и прикрыв ее вощеным плащом — отсюда был отдельный выход в проулок на случай тревоги.

Серебро в кошельке понемногу кончалось, а сидеть без дела на чужой муке я не собирался. Нам требовался заработок, но соваться в порт или на склады под надзор капралов было глупо.

Я решил взяться за кузнечное дело. Местные ремесленники работали примитивным инструментом: плотники прожигали отверстия в плахах каленым железом, обугливая края, а бондари стягивали обручи клиньями, которые быстро рассыхались от сырости.

Из остатков такелажного лома и рессорных пластин можно было получить отличные заготовки. В углу дровяника мы сложили горн из глины и кирпича. Вместо мехов я приспособил дырявую бочку с кожаной перегородкой и рычагом — Селиван помогал качать воздух, пока я раздувал уголь.

Я начал со сборки ручных коловоротов со сменными сверлами. Прутья гнул вручную на наковальне, насаживая сверху поворотную головку из дубового комля. Дерево пропитал горячим жиром, чтобы шарнир ходил мягче.

Сложнее всего вышли сами перьевые сверла. Я рубил рессорную сталь на пластины, вытягивал их на углях и выводил режущую кромку. Чтобы железо не гнулось при работе, я засыпал готовые перья в коробку с березовым углем, замазал стыки сырой глиной и держал в раскаленном устье печи три часа.

После прокалки я резко опускал раскаленные сверла в бадью с конопляным маслом. Закалка вышла идеальной: напильник лишь скользил по серой поверхности стали, не оставляя даже мелкой риски. Режущая кромка перьевого сверла без труда резала сухое дубовое дерево, не тупясь и не крошась. Помимо коловоротов, я отковал три пары пружинных ножниц для стрижки овец и резки кожи. Конструкцию подсмотрел в архивных картах памяти: две каленые пластины соединялись дугообразной витой пружиной из такелажного стального корда. Ножницы резали плотную чепрачную кожу будто сухую лучину — каленая сталь сама отжимала лезвия назад.

На всю работу ушло дня три. Утром я завернул готовые вещицы в чистую рогожу и пошел на ремесленный рынок, к соляным амбарам. В тесном проулке между бондарными да плотницкими лавками, как обычно, толпился народ. Я остановился у верстака старого Еремея. Бондарь как раз мучился — пытался прожечь дыру под шкант в дубовой клепке раскаленным железным прутом. От горелого дерева валил едкий дым, а дыра выходила кривая, вся в черной гари.

— На, дед. Попробуй-ка вот это, — я протянул ему коловорот.

Старик оглядел гнутый прут с деревянной ручкой, хмыкнул, но инструмент взял. Приставил сверло к плахе и крутанул раза три. Острая сталь с тихим хрустом вошла в сухое дерево, из-под лезвия пошла крупная светлая стружка. И пяти секунд не прошло, как перо вышло с той стороны, оставив чистую круглую дыру без всякой гари.

Старик бондарь так и замер. Провел пальцем по сухому краю, примерил дубовый шкант — тот вошел как надо, вплотную.

— Батюшки… — прошептал старик, вертя коловорот в руках. — Это ж сколько времени экономится. И доска сухая остается. Откуда у тебя такое железо, мастер? Чьих будешь?

— Я сам по себе, — ответил я. — Зови Эшером. Инструмент продается.

За коловорот и три сменных пера бондарь выложил три серебряные гривны — тяжелые, грязные монеты. Еще две гривны мне отдал шорник в соседнем ряду за ножницы. Тот проверил рез на жестком чепраке, крякнул и сразу убрал инструмент в сундук, боясь, что я передумаю.