Следопыты Оболенских не держали в руках копий или мечей. На поясе первого висел тяжелый пружинный ланцет, насадка для взятия костных скребков и набор медных шприцев для введения анестетиков. Второй держал наготове длинную духовую трубку из полированного самшита и кожаный колчан с мелкими латунными дротиками. Рядом с ними на земле лежала сворачиваемая сеть из толстого шелкового шнура, подбитая по краям мягкими свинцовыми грузилами, и широкий бронзовый ошейник с мягкой подкладкой из конского волоса. Оружие и снаряжение этой группы были полностью спроектированы под одну задачу: мгновенно парализовать двигательные нервы, отключить сознание через сильный растительный анестетик и зафиксировать тело без единого разрыва крупной артерии или повреждения внутренних органов. Они не собирались со мной драться. Они пришли за моим мясом. Расход энергии на наблюдение за их группой составил ноль килокалорий. Я стоял за известняковым валом неподвижно, плавно регулируя дыхание: четыре секунды вдох, четыре секунды выдох.

Пульс держался на уровне пятидесяти шести ударов в минуту. Оболенские действовали без суеты. Они не пытались окружить печи прямо сейчас, понимая, что можно нарваться на неприятности. Серые следопыты просто фиксировали координаты нашей новой лежки и ждали подхода специального медицинского отряда с тяжелыми паралитическими средствами. Следопыты работали на одной позиции девять минут. Основной отряд ещё в пути: от города до старого тракта верхом — сорок минут рысью. У меня не меньше получаса. Я мог уйти прямо сейчас. Но уход без контрмеры означал, что Оболенские получат чистые координаты и начнут систематический поиск и преследование. Я вернулся в бытовку, достал из короба Селивана чистый лист бумаги и огарок сальной свечи. Проколол подушечку безымянного пальца латунной иглой из Дашкиного набора. Боль обычная. Заживление — четыре секунды. Сорок килокалорий на всю работу. Я вышел через заднюю щель в кладке и пошёл вдоль оврага на юг. Двести метров. Бумага с каплей крови легла под плоский известняковый обломок, придавленная так, чтобы не сдул ветер.

У мельницы жернов оказался холодным, щель между камнями — в два пальца. Я засунул второй клочок глубоко, до упора, пока пальцы не уткнулись в известковую крошку. Третий — на обочине тракта, в колее от тележного колеса. Кровь смешалась с грязью и конским навозом, потемнела. Через час от неё останется только бурое пятно. Но их ищейки зафиксируют свежий след. Мирон и Селиван раскладывали на деревянном щите сушеную рыбу и ячменные коржи, а Дашка кипятила воду для свежего отвара.

— Нашли? — тихо спросил Мирон, косясь на мой спокойный взгляд.

— За нами ведут наблюдение специалисты Оболенских, — ответил я, садясь у печи. Они используют оптику и паралитические средства. Селиван от испуга замер с куском рыбы в руках.

— Оболенские… — прошептал писарь, и его губы затряслись. — Они ведь если заберут, обратно никто не возвращается. Наш приказчик в порту говорил, у них в подвалах лечебницы люди годами в стеклянных садках лежат, пока из них кровь по каплям цедят. Посадят в садок на цепь, обвесят склянками и станут пластовать, пока не задохнешься.

Дашка сдвинула котелок с огня и обронила без жалости:

— В их спицах вытяжка из белены с болиголовом. Ткнет такую под кожу и через пару счетов ноги онемеют. Лежишь, все слышишь, а рта вымолвить не можешь. Обычной ивой тут не отпоишь — нужен угольный порошок, чтоб завязать дрянь в кишках.

— Их вектор ясен, — сказал я, наглаживая ладонью латунную заклепку на ножнах. Они забирают биомассу. Обычные драки с людьми Вяземских кончились. Дальше пойдут глухие яды, шелковые сети и тихие уколы из камышовых трубок. Сидеть в выжигательных ямах и ждать, пока на нас напялят сачок, я не собирался. Я вытащил нож из ножен, легонько скользнул пальцем по лезвию и приказал собирать короба.

Степной ветер у выжигательных ям переменился к рассвету, принеся ледяную морось. Известковая пыль на отвалах намокла, превратившись в скользкую корку. Я вышел из бытовки до подъема группы, чтобы проверить подступы к печам перед отходом на юг. Подол кафтана намок от травы. Шаг шел пружинящий, центр тяжести опущен, а пульс держался на пятидесяти восьми ударах. Мышцы под сукном оставались свободными. Обойдя по дуге руины первой печи, я подступил к кусту бузины у края известнякового вала. Отсюда серые ищейки Оболенских вчера вели наблюдение через свои оптики. В ветках висел плотный туман. Я замер у корявого ствола. Звук выскочил сбоку не топот сапога и не хруст сушняка, а сухой щелчок пружины, когда срывается зацеп духовой трубки. Я сходу шагнул влево, уводя шею с линии выстрела, но плечо задело ветку и смазало вектор. Что-то упруго чиркнуло у воротника. Ощущение как от укола иголкой или укуса овода царапина в миллиметр, без крови. Палец нащупал на коже точку сукровицы и сухую серую пыльцу.

В камышах заскрипел валежник. Шорох сместился вправо, потом влево, и затих. Я ждал звука удаляющихся ног. Не дождался. Тишина стояла плотная, с привкусом мокрой извести. Я сделал шаг. Ноги слушались. Ещё один. Ноги слушались. Значит, не ушёл. Секунд через пятнадцать под кожей закололо. Вместо онемения от обычного яда от шеи по сонной артерии в грудь побежал сухой жгучий огонь. Организм не успел выставить блок: это был не удар клинка и не магический гул. Лекари Оболенских смешали вытяжку болиголова с гадючьей желчью, и токсин ударил прямо по митохондриям. Вместо паралича яд запустил дикий, неуправляемый разгон обмена веществ. Клетки принялись ломать алкалоид с четырехкратной скоростью, превращая отраву в разгонный катализатор.

Пульс сорвался с пятидесяти восьми в частую дробь сто сорок, сто семьдесят, двести ударов. Температура под сукном подскочила до тридцати девяти за полминуты. Кожу залил липкий ледяной пот, бедра и спину затрясло в мелких судорогах. Расход энергии взлетел до четырех тысяч килокалорий в час. При таком горении двухтысячный запас гликогена сгорал за несколько часов. Я отпустил ствол бузины. Пыльца на воротнике пахла горько, с металлическим привкусом, как раскаленная медная стружка. Болиголов с гадючьей желчью. Я знал этот запах: на планетоиде так пахла регенерационная ванна после процедуры. Сжал кулак. Разжал. На четвертом повторе мизинец дернулся и не вернулся. Моторика падала. Я потер точку укола: кожа горячая, сухая, без отека. Токсин шел сразу в кровь. Солнце стояло низко, тень от вала тянулась на восток. До бытовки двести метров. Запас гликогена шесть часов. При четырех тысячах в час. Но шесть часов мне не дали. Стрелок за валом ждал, что я рухну. Когда не рухну подаст сигнал. Медицинская группа Оболенских стояла в готовности.

От города до тракта сорок минут рысью. Если стрелок уже послал голубя или зажег сигнальный дымок, у меня не больше двадцати минут. Может, пятнадцать. Я сделал первый шаг. Считая резерв печени, у меня оставалось максимум шесть часов до отмирания клеток мозга и отказа сердца. Но сначала меня заберут Оболенские. И тут по затылку ударила фантомная боль. Не короткая двухсекундная игла, а сплошной сухой огонь вдоль позвоночника. Десять секунд дикого жжения под черепом и на десятой секунде спазм не отпустил. Боль застряла в затылочных узлах, сжав челюсти до треска. Степной туман перед глазами раздвинулся, уступив место воспоминанию. Дверь лязгнула, люминесценция погасла. Тишина ледяного одиночного бокса на планетоиде за секунду до того, как автоматика запустит проверку на выживание. Под босыми ногами проступил ледяной бетон камеры, покрытый инеем. Холод жег пятки, поднимаясь к коленям и мешаясь с ядовитым жаром в жилах. Сквозь звон в ушах пробился плоский голос за перегородкой единственный звук, который я считал старым сном: «Пусть в неволе, но он должен выжить. Он последний».

Я стоял у бузины, навалившись грудью на известняковый вал. Пальцы съезжали по известняку прямо в белую грязь. Холод каменной камеры все еще держал ноги, мешаясь с жаром в крови. Из горла со свистом вылетал пар. Вызванная ядом реакция выжигала остатки сахара, внутренний градусник под сукном поднялся за тридцать девять, а ноги затрясло, и при попытке встать колени просто подломились. Я опустился боком на вал и уперся локтем в мел. Ладонь одеревенела, так что деревянная рукоять ножа ощущалась сухим обрубком. Четырехтысячный расход жег гликоген в печени, а зрение стягивалось в темный узкий кружок. В ушах звенело без остановки плотно и ровно, словно рядом гудел под нагрузкой трансформатор. Я оторвал спину от известнякового вала и сделал шаг. Нога сразу по щиколотку ушла в жирный суглинок. Замотало так, что удерживать равновесие приходилось ценой диких усилий. Возле развалин второй печи ноги перестали слушаться окончательно. Левое колено просто подломилось. Я плечом протаранил кирпичную стенку: на кафтане осталась широкая алая полоса, а на голову с падающего козырька посыпалась сухая известка.