Срезать этот строй сходу не получалось — четыре арбалетных болта с трёх шагов расшибли бы кафтан. Пришлось ломать их расчёт и менять свои заходы каждые шесть секунд. На пустой желудок предельный рывок держался от силы секунд пятнадцать-семнадцать, а дальше ноги просто отказывали.

Выход заключался только в жестком дробление этого семнадцатисекундного лимита на три коротких, максимальных по силе импульса с микропаузами для сброса молочной кислоты.

Я взвел стальную рессору мини-арбалета и вновь вышел из-за каменного устоя. Командир Долгоруких среагировал мгновенно. Короткий взмах жезла и щитоносцы со скрежетом сомкнули дубовые стенки, перекрывая проезжую часть моста. Первый импульс ускорения ровно пять секунд. Я сорвался с места под углом в сорок пять градусов к линии моста, уходя с прицельной линии арбалетчиков. На третьей секунде я прыгнул на гранитный парапет моста, взбежал по наклонной дуге и с трех метров всадил тяжелый стальной болт из мини-арбалета прямо в щель между первым и вторым ростовыми щитами.

Стальной болт со скоростью пятидесяти метров в секунду пробил стальную оковку, раздробил левое плечо первого щитоносца и заставил его выронить край щита. Строгая стена Долгоруких дала трещину. Выход из пикового режима. Пауза ровно две секунды на краю парапета. Демпферы сработали на пределе: сердце сделало три разрывных удара, сбрасывая нагрузку. Серый дым и дождевая морось заливали глаза, но я удержал равновесие.

Второй импульс ускорения ровно шесть секунд. На восьмой секунде цикла Долгоруких их арбалетчики, согласно уставу, открыли порт для залпа. Но я уже находился не впереди, а над их флангом. Я соскочил с парапета прямо за щитовую стену. Спуск пускового корда на левом предплечье сухой металлический щелчок! Две стальные иглы из двухствольного метателя вошли в незащищенные сочленения бригантин у двоих арбалетчиков. Иглы пробили ткани, выбив из рук самострелы. В ту же секунду мой нож сделал три точных подреза по локтевым сгибам копейщиков, разрушив монолитность третьей шеренги с длинным оружием.

Пауза в две секунды за спиной упавшего щитоносца.

Два импульса выжгли девятьсот килокалорий. Температура под сукном поползла к тридцати восьми градусам, мышцы спины забились в мелком спазме.

Третий импульс — шесть секунд.

На шестнадцатой секунде Долгорукие сориентировались. Командир со шрамом не растерялся, выхватил короткий меч и гаркнул приказ об охвате. Двое копейщиков бросились на меня с флангов, выставив стальные клещи.

В физический зацеп я с ними не пошёл. В левой руке уже лежал патрон с пятьюдесятью граммами пороха.

Я чиркнул капсюлем о сталь бригантины командира и бросил вспыхнувшую бумагу под ноги копейщикам. Яркая вспышка — пф-бум! Сноп пламени и серный дым ударили воинам в забрала.

Копейщики шарахнулись назад, заслоняя глаза рукавицами, и их строй окончательно рухнул. Прыгнув сквозь дым, я сбил командира с ног ударом плеча и выскочил за мостовые ежи.

Семнадцать секунд работы на пределе — мой физиологический максимум. Расход за бой вырос до тысячи пятисот килокалорий, опустошив запасы гликогена до нуля.

Едва я перевалил через каменный вал за мостом и заскочил в камыши, как накрыл коллапс. Перебрал полсекунды в ускорении.

Девяносто секунд полного мышечного паралича.

Ноги подкосились на суглинке, мышцы остыли ледяным пластом, а зрение сузилось в чёрную точку. Я рухнул лицом в мокрую осоку у самой воды, не в силах сжать пальцы на рукояти ножа.

Сердце отбивало редкие, судорожные удары, температура тела рухнула до тридцати трех градусов, а по коже катился ледяной пот. Девяносто секунд абсолютной беспомощности. Если бы командир Долгоруких или хотя бы один из его арбалетчиков преодолел дымовую завесу и прошел за мной двадцать метров в камыши, он мог бы заковать меня в бронзовые кандалы без малейшего сопротивления с моей стороны. Но Долгорукие не пошли в камыши. Их командир, поднявшись с земли и вытерев сажу с лица, оценил потерю шестерых воинов за семнадцать секунд, взвесил неизвестный характер пороховых вспышек и отдал сухой, дисциплинированный приказ к отступлению за речной рубеж для перегруппировки. Мирон с Селиваном, дежурившие в камышах с резервным арбалетом, подхватили мое обмякшее тело под мышки и волоком утащили в глубину заброшенной лесопилки. На девяносто первой секунде коллапс отпустил. Чувствительность медленно вернулась в пальцы рук, дыхание со свистом пробило заблокированную грудную клетку, а сердце встало на ровные семьдесят ударов.

Я сидел в камышах, опершись спиной о сырую дубовую сваю, и мелкими глотками пил горячий, жирный навар из конины, который Мирон вливал мне из деревянной кружки. Каждая ложка растопленного жира возвращала клеткам сырье для восстановления.

Но в моем мозге не было радости от успешного прорыва заставы. Это даже нельзя было назвать прорывом — так, взаимная демонстрация возможностей.

Впервые с момента пребывания в этом мире я почувствовал настоящую, глубокую системную тревогу. Я выжил и пробил заслон на мосту не потому, что был сильнее или умнее. Я выжил только потому, что выжал свой организм на сто десять процентов, сжег весь калорийный запас и вышел из боя на грани полной физиологической смерти.

Армия Долгоруких продемонстрировала мне совершенно иной уровень угрозы. Их воинов нельзя было напугать подрезанием жил, как костоломов Вяземских, или ослепить пороховой вспышкой, как ищеек Оболенских. Увидев аномальную скорость и невидимое оружие, Долгорукие не паниковали и не бежали. Они просто отступили на дистанцию, пересчитали параметры моих атак, выявили временной лимит моих вспышек и пошли перестраивать свою дисциплинированную войсковую машину под мои возможности.

Меня нельзя было победить в сухом одиночном бою отдельным воином или магом. Но меня можно было легко победить, запереть и уничтожить холодной, системной, непрерывной войсковой машиной, которая не берет паузы на эмоциональный страх и располагает бесконечными людскими ресурсами.

Я допил жирный бульон, вытер губы рукавом намокшего кафтана и проверил ход стальной рессоры на арбалете. Одиночное выживание исчерпало себя полностью. Если мы не построим свою собственную дисциплинированную и обученную систему, армия Долгоруких сотрет нас в порошок при следующем сжатии кольца.

Ночные угли в печи едва тлели, нагоняя сухой тяжёлый жар. В подвале стоял въедливый дух серы, дегтярного масла и толчёного угля.

Стычка у Южного моста показала всё без прикрас: одиночные рывки против регулярной пехоты Долгоруких — верная смерть. Офицеры Империи не поддавались панике и не шли на уличный шум. Они вбивали в грунт ростовые павезы, смыкали строй и перекрывали выходы весом брони.

Требовалось новое оружие, чтобы сбивать их монолит на дистанции, и привычка парней действовать слаженно, не теряя своих секторов.

Технологию производства чёрного пороха я держал в строжайшей тайне.

Я принципиально не делился с парнями рецептурой. Пропорции селитры, серы и угля, тончайшие нюансы многократной промывки ингредиентов и спиртовое гранулирование знал только я один. Для Мирона и Селивана процесс оставался сухой механической заготовкой: они обтёсывали сосновые пробки, отливали в изложницах свинцовую дробь и набивали внешние глиняные корпуса. Но сам состав я замешивал и взвешивал в отдельной нише подвала при плотно закрытой дубовой двери.

Для этого мира химический взрыв являлся абсолютной, немыслимой аномалией. Здесь знали лишь силу стальной рессоры да кровную магию аристократов. Появление переносного разрывного оружия ломало весь привычный баланс сил.

Я переоборудовал заготовленные пороховые заряды в первые осколочные гранаты.

В качестве корпусов использовались толстостенные глиняные горшки для обжига и обрезки чугунных муфт. Внутрь засыпалось по двести пятьдесят граммов гранулированного пороха, прослоенного рубленым свинцом, железными сапожными гвоздями с широкими шляпками и микрокварцитовой галькой.