Сок тысячелистника жёг рану, но края кожи уже стягивались, и багровая припухлость вокруг пореза начала спадать. Работает. Грубо, медленно, но работает. Дарья аккуратно сбросила остатки смеси в деревянную миску, вытерла ладони о подол и только тогда перевела взгляд на нас. Никакой паники я у нее не зафиксировал — зрачки оставались в норме, а в сухом взгляде сквозило лишь привычное унылое раздражение.

— Чего вылупился? — сухо бросила она, скользнув взглядом по направленному на нее арбалету и тут же потеряв к оружию всякий интерес. Она крепко сжала кулаки, так что побелели костяшки, и кивнула на Мирона: — Если хочешь, чтобы он дышать не перестал — придержи плечо, а не стой тут столбом. Твоему приятелю сейчас покой нужен, а не эта суета. Левую руку держи, у него опять судорога начинается.

Я молча нагнулся и зафиксировал ладонью плечо Мирона. Парня действительно мелко трясло от шока и холода. Мои пальцы ощутили дрожь его кожи, пульсация в его лучевой артерии была частой, нитевидной. Дарья тем временем спокойно поднялась, взяла свою миску и отошла к стене подвала, полностью исключив себя из зоны возможного конфликта. Она вела себя так, словно вооруженные гвардейцы были обычным дождем за окном.

Борис Вяземский скользнул по женщине холодным взглядом, но ничего не сказал. Для него бесправная знахарка была обычной деталью обстановки этого мокрого подвала. Он держался так, словно просто пришел забрать ящик со своего склада.

— Ты ведь Эшер, верно? — Борис говорил ровно, вежливо, в его голосе не было злобы или явной угрозы. — Мне доложили о твоих необычных способностях. Ты хорошо дерешься, быстро думаешь, но сейчас совершаешь глупость. Парень на соломе принадлежит нашему торговому дому. Его долг официально занесли в книги магистрата, так что его тело и его память теперь собственность Рода Вяземских. Передай его моим людям, и мы закончим это недоразумение прямо сейчас. Нет смысла губить себя из-за чужого имущества.

Я перевел глаза на Мирона. Тот совсем сжался на куче стружек, его дыхание перешло в рваный сип, а из-под грязной повязки на боку снова проступили бурые капли крови. Парня мелко трясло от шока. Пульс у него мгновенно подскочил до ста двадцати ударов в минуту, так что я отчетливо слышал его частое сердцебиение в сырой тишине подвала.

Его пальцы судорожно цеплялись за сосновые щепки, словно он пытался зарыться в них с головой.

— Что произойдет с Мироном после того, как вы его заберете? — спросил я.

Мой голос звучал ровно, без эмоций, я берег энергию дыхания. Борис Вяземский слегка удивленно приподнял бровь, словно я спросил о погоде на завтра. Он снова поправил золотой перстень на пальце.

— Обычные дела, — равнодушно отозвался он. Его отец подписал пожизненный контракт на службу под печатью магистрата, а поскольку Мирон является его законным наследником, долг полностью перешел на него. Он вернется в портовые лабазы. Его отчет содержит важные сведения, которые принадлежат Роду Вяземских. Наши писари выжмут из его памяти эти данные, после чего он продолжит работу в доках, чтобы закрыть остаток своего долга. Ничего личного, Эшер. Закон магистрата защищает наши права на имущество. Каждая копейка должна быть возвращена Роду, таков порядок.

Я быстро разложил его слова на логические составляющие. С точки зрения рациональности эта социальная норма выглядела абсолютно абсурдной.

Почему долги мертвой биологической единицы автоматически вешали на нового человека без его согласия?

На мой взгляд, это был бестолковый, тупиковый алгоритм; он вел лишь к быстрому износу рабочей силы и не приносил местной структуре никакой выгоды, кроме тупого удержания контроля. По сути, перед нами стоял обычный рабовладелец, причем свое право на чужую жизнь Вяземские искусно прикрывали гербовыми бумагами магистрата.

Простая процедура возврата имущества означала для Мирона медленную смерть; его запрут в портовом складе, вытрясут из памяти все нужные сведения, а затем заставят таскать мешки, пока его легкие окончательно не откажут. И весь этот абсурд защищал местный закон, который охранял интересы Великого Рода. Для меня такое устройство общества выглядело дикостью: добровольная потеря автономии и превращение в бесправный рабочий ресурс полностью противоречили моим базовым протоколам выживания.

Борис Вяземский принял мое молчание за знак покорности. Он неторопливо залез в карман своего кафтана, вытащил тяжелый кожаный кошель и вытряхнул на ладонь пять серебряных монет.

— Мы ценим хороших работников, Эшер, — Борис протянул мне серебро. — Род Вяземских готов выплатить тебе компенсацию за хранение и доставку нашего имущества. Возьми эти монеты. Купи себе чистую одежду, нормальную еду и сними жилье в верхнем квартале. А парня мы заберем. Это хорошая плата за услугу.

Я перевел взгляд на круглые серебряные монеты на его ладони, причем мозг мгновенно пересчитал их стоимость в чистые калории. Этого серебра вполне хватало, чтобы закупать высококалорийный белок и чистую воду на три месяца вперед; такой запас ресурсов обеспечивал мне стабильное выживание и ровную выработку гликогена. Я мог без труда восстановить запасы энергии, приобрести качественный инструмент из высокоуглеродистой стали и продолжить сбор данных о здешней среде в полной безопасности.

Но цена сделки была слишком высокой. Взять эти монеты и отдать Мирона означало добровольно признать право здешней структуры распоряжаться чужими жизнями; сегодня они заберут его, завтра им понадобится мой собственный организм для экспериментов Оболенских, и местный закон точно так же защитит их интересы.

Встроиться в эту иерархию на правах бесправного наемника означало добровольно надеть на себя ошейник. Вся моя прошлая жизнь на планетоиде была борьбой за автономию, и я не собирался отдавать ее за пять кусков серебра. Я медленно перевел взгляд с серебра на лицо Бориса. Мои мышцы были расслаблены, но внутри все системы находились в режиме секундной готовности к броску. Мой затылок продолжал пульсировать от электромагнитного гула его амулета, но я полностью заблокировал это ощущение, переводя его в разряд фоновых помех.

— Я отказываюсь от транзакции, — спокойно произнес я. — Мирон останется здесь.

В подвале мгновенно воцарилась гробовая тишина, которую нарушал только стук дождевых капель о железную крышу наверху. Лицо Бориса Вяземского медленно потемнело от гнева. Арбалетчик у двери чуть заметно напряг плечи, палец на спуске напрягся.

Борис Вяземский медленно опустил руку, и серебряные монеты с негромким звоном исчезли в его кожаном кошельке. Он не стал отдавать приказ на уничтожение. Для него физическое столкновение в этой тесной сырой конуре было нежелательным риском, так как цена его собственной жизни несоизмеримо превышала стоимость двух безродных беглецов.

— Твоя строптивость обойдется тебе слишком дорого, Эшер, — Борис говорил по-прежнему тихо, но в его интонациях проступила холодная, сухая уверенность. Мы заберем свое по закону. Магистрат умеет возвращать долги Рода.

Он медленно развернулся и двинулся вверх по деревянной лестнице подвала. Гвардейцы начали отступать следом за ним. Арбалетчик уходил последним; он медленно пятился назад, держа прицел на уровне моей груди, пока его тяжелые сапоги не скрылись в проеме двери. Когда тяжелая наружная дверь наверху захлопнулась, Мирон шумно, со свистом выдохнул и бессильно уронил голову на кучу сосновой стружки. Его лицо покрылось крупными каплями холодного пота.

У Мирона тряслись губы, он утирал пот со лба грязным рукавом и хрипел про перекрытые мосты и обыск в подвалах. Картина вырисовывалась пакостная. Местные сдадут нас при первом же шорохе, за мелкую горсть меди.

Дарья тем временем без лишней суеты складывала свои травы и склянки в деревянный коробок. Она стянула его пеньковой бечевой, легко закинула ремень на плечо и поднялась на ноги. В ее серых глазах читалось лишь привычное, злое спокойствие человека, который привык выгребать со дна в одиночку и никогда не ждал милости от сильных мира сего.