— Вяземские сменили тактику, — сипло проговорил Селиван, присаживаясь к печи. — Борис понял, что обычные ликвидаторы против тебя не работают, а Кочетовы за тебя вступиться не успели.

— Что конкретно сделано? — спросил я.

— Магистрат выпустил указ за красной печатью, — ответил Селиван. — За твою голову объявлена официальная награда — сто золотых гривен. Каждому, кто укажет наше укрытие, обещают амнистию и родовой жетон. А весь наш гончарный сектор с сегодняшнего дня объявлен карантинной зоной.

— Поясни детали карантина, — потребовал я.

Селиван продолжил, понизив голос:

— На рынке говорят, что Кочетовы обиделись на твой отказ и подняли аренду для бесправных вдвое. Оболенские следят за каждым нашим шагом, ждут момента, чтобы захватить тебя живьём. А Вяземские активировали карантин, чтобы уморить весь сектор голодом и вынудить жителей выдать нас. Три Рода сошлись на одной точке — на тебе.

Я быстро свёл новые данные. Борис Вяземский перестал посылать малые отряды на убой. Он активировал механизм экономического и социального давления. Объявление карантина и высокая награда превращали всех жителей нищего района в потенциальных агентов Вяземских. Сто золотых гривен и обещание чистой приписки к Роду являлись чудовищным стимулом для голодных людей. Но и Кочетовы, и Оболенские не сидели сложа руки. Кочетовы подняли цены, выжимая из бесправных последние медяки. Оболенские ждали момента, чтобы захватить меня живьём и изучить мою биологию. Для целых трех Родов я стал занозой в заднице. Прямой конфликт с отдельными бойцами закончился. Началась системная блокада на выживание.

— На всех улицах выставили кордоны из стражи Вяземских, — Селиван сглотнул слюну. — Подвоз воды и зерна в наш район перекрыли полностью. Цены на хлеб в бараках за один день подскочили в полтора раза. Они хотят уморить весь сектор голодом, чтобы сами жители связали нас и вытащили к воротам. За сто золотых гривен любой сосед в бараке попытается подсыпать яд в колодец или указать место нашего подвала.

Я поднялся, застегнул суконный кафтан и проверил затяжку ремня на ножнах. Время пассивного ожидания в подвале гончарни истекло. Нам требовалось пробить кордон до того, как кольцо блокады сожмётся окончательно.

Из карантинного кольца гончарного сектора мы уходили за два часа до рассвета, используя старый подземный коллектор для стока известняковых вод. Тоннель был выложен грубым обожженным кирпичом на известковом растворе, по дну текла холодная мутная жижа, пропитанная щелочью и жидкой глиной. В воздухе висел стойкий запах сырой извести, плесени и мокрого камня. Капли мутной воды падали с просевшего свода, оставляя на кирпичах белесые подтеки карбонатного налета. Стража Вяземских перекрыла все верховые улицы и выставила рогатки на главных проулках, но подземные инженерные коммуникации их приказчики не контролировали. В их кастовом представлении подземные стоки являлись грязной ямой, куда ни один человек не сунется. Я шел первым, проверяя носком сапога каждую кирпичную выбоину на дне. Мой организм работал в экономичном режиме: шаг скользящий, центр тяжести опущен, стопы вставали на скользкий кирпич без шлепков и брызг. Расход ресурсов держался на нулевом уровне.

Базовый метаболизм забирал лишь стандартные три тысячи двести килокалорий в сутки на поддержание температуры и нормальной синаптической скорости. Мирон и Селиван двигались следом, прижимаясь к стенам тоннеля. Я следил за дыханием Мирона: ребра выдерживали нагрузку, сипа в бронхах не возникало. Дашка замыкала строй, аккуратно придерживая лубяные короба с сушеными травами, чтобы не намочить их щелочной водой. Мы вышли наружу далеко за пределами кордонов, в заброшенных печах для выжигания извести, что стоят у старого тракта.

Здесь среди глубоких котлованов стояли руины известняковых печей, покрытые сухой белой пылью. Место идеально подходило для нового временного базирования: глубокие ямы закрывали нас от степного ветра, а белая пыль глушила любые звуки шагов. Мы расположились в сухой бытовке из дикого камня, в глубине третьей печи. Селиван матерился в дверном проёме ещё до того, как я переступил порог: ручка лубяного короба лопнула, короб тянул к земле, писарь упирался каблуком в косяк. Я подхватил короб за дно, втащил внутрь. Пальцы прошли по стене — глиняный раствор крошился под ногтями только в верхних швах, ниже держал мёртво. Дашка уже сидела на корточках у выбранной ей ниши для трав, ворошила сухие пучки, отбросила два почерневших, сунула Селивану: на растопку. Я вычистил вентиляционный канал ножом, расширил на ладонь. Тяга ударила по полу холодом, запах плесени потянуло наружу. Мирон привалился спиной к камню и закрыл глаза. Дыхание ровное. Рёбра держат. Одиннадцать минут. Ноль пиковых килокалорий.

В углу Селиван разложил свежие газетные листки и вырезки из приказных ведомостей, которые выменивал на причале перед самым закрытием района.

— Смотри, Эшер, — тихо проговорил Селиван, раздувая слабый огонек под котелком. — Не указ это. Копия бумаги из лечебной канцелярии Оболенских. — Писарь сдул со стола старшего врача за две медные гривны.

Я опустился на сухой известняковый блок, взяв серую льняную бумагу, сплошь покрытую мелким чернильным узором. Записка уходила в Совет Рода от старшего лекаря департамента. Ищейки Илии Оболенского соскребли с забора у соляных складов сгустки моей запекшейся крови — те, что остались после драки у пакгауза.

В бумаге лекарь мелким почерком выписал всё, что его линзы нашли в запекшейся на заборе крови. Четырёхкратную плотность митохондрий он сгоряча принял за отклик амулета, а быстрое восстановление тканей и отсутствие износа назвал отказом от старения.

Плотность митохондрий по чистой капле крови они бы выцепить не смогли — в ней нет эритроцитарных ядер, так что со скребка на заборе врачам достались обрывки моих мышечных волокон, а высокую ферментную силу лекари сдуру списали на свой «живой сок». На обороте листа их химик что-то размашисто дописывал про докембрийскую матрицу ДНК, но сам Оболенский скрепил бумагу короткой печатью: брать меня исключительно живым, а за порченый орган обещал содрать шкуру с собственной стражи.

Селиван подбросил углей в печку, и вода на камнях зашипела; Дашка ткнула мне в руку глиняную кружку. Я сделал глоток, скомкал серый лён и сбросил его в огонь.

Пальцы впились в известняковый блок, когда затылок неожиданно обожгло короткой фантомной болью. На пару ударов сердца перед глазами вскочил стальной манипулятор, медленно возивший иглой в предплечье на соседнем столе, где человек уже давно потерял голос. Когда спазм отпустил, на мягком известняке от ногтей остались четыре белые бороздки, а пульс ровно встал на пятидесяти восьми.

Четыре секунды вдох, четыре выдох.

Оболенские не знали, что повторяют чужую схему. Но от этого она не становилась менее реальной. Лекарям Оболенских чужой человек был без надобности — им требовался живой биологический контейнер с ДНК. Стрелять в меня они не станут. Оболенские попрут с паралитиками, рассчитывая усыпить, скрутить и уволочь в подвалы лечебницы, чтоб вырезать материал кусок за куском. На планетоиде-тюрьме аналогичные автоматизированные био-экстракторы извлекали клеточные клоны у заключенных для ремонта высшего офицерского состава.

Оболенские действовали по той же самой схеме, только вместо роботов использовали медные скальпели, прижигательные иглы и прозрачные стеклянные реторты. Я поднялся, вышел из каменной бытовки и поднялся на верхний край ямы. Туман над трактом постепенно рассеивался. В пятистах метрах от печей, у старой ветряной мельницы, я зафиксировал новое движение. За нами следили. Но это были не дозорные Вяземских в кожаных куртках и не наемные бойцы с дубинами. У мельницы замерли двое мужчин в серых суконных плащах без знаков различия. Они действовали с высочайшим уровнем дисциплины: не выходили на открытые участки, укрывались за лопастями мельницы и постоянно вели наблюдение через большие латунные оптические трубы с притертыми стеклянными линзами. Один из них наклонился к земле и аккуратно срезал ножом кусок суглинка у следа моего сапога, убирая его в стеклянную баночку с притертой пробкой. Они собирали мои физиологические следы. Я перевел восприятие в режим глубокого биометрического сканирования.