— Я не приписан к здешним Родам, — ответил я. — У меня свободный статус.

Этот бумагомарака злобно фыркнул. Он с силой швырнул гусиное перо на доски стола, так что чернильные брызги полетели прямо на его засаленные рукава. Он тяжело, со свистом задышал, а его круглая рожа на глазах стала наливаться багровой краской.

— Ты мне зубы не заговаривай! — рявкнул он на всю канцелярию. Из-за его крика мужики в очереди испуганно втянули головы в плечи. — Раз приписки нет, значит, ты бродяга. Беглый холоп или воришка. В книгах магистрата тебя нет. Ни в посадских тетрадях, ни в тяглых списках. Доходит до твоей пустой башки? Для закона тебя вообще нет на свете. Пустое место в реестре! Стража имеет полное право заковать тебя в цепи прямо у порога и продать на медные рудники Оболенских. Пошел вон, пока я стражников не крикнул!

Я замолчал. Спорить глупо. Этот человек — просто деревянный винтик. У него есть шаблон, шаг влево или вправо — и всё, в его голове ступор. Объяснять ему что-то было бесполезно.

Я развернулся и пошел к выходу. У порога приказной избы мужики в серых армяках яростно спорили из-за цены на овес. От них сильно несло дегтем, кислым потом и мокрой шерстью. Они стояли плотной группой и испуганно поглядывали на двух стражников с железными алебардами у ворот.

— Слыхали указ воеводы? — тихо говорил один из них, он постоянно оглядывался на стражников у ворот. — Со следующей недели всех безродных обяжут регистрироваться по новым правилам. Теперь каждого, кто не приписан к Великим Родам, будут заносить в особые списки под клеймо на левое запястье.

— Совсем воли лишают, аспиды, — злобно прошипел второй мужик и сплюнул на солому. — Оболенские совсем озверели: им на медные рудники за рекой позарез нужны дармовые рабочие руки, вот они и выметают из кварталов всех свободных парней под предлогом борьбы с воровством. Скоро вздохнуть без дозволения Рода нельзя будет; у меня зять на этих шахтах года не протянул, легкие кровью харкал от ядовитой зеленой пыли.

Всякого безродного теперь ждала петля или эти рудники, причем я отчетливо видел, как в городе с каждым днем закручивают гайки. Девять главных семей планомерно душили любого, кто пытался жить сам по себе: им требовалось послушное, бесплатное стадо для черной работы; обычный и вполне разумный способ удержать власть над территорией.

Я вернулся обратно в холодный подвал. Мирон так и сидел на охапке стружек, бережно прижимал руку к боку и уныло ковырял щепкой в маленькой печурке, в которой еле тлели сырые дубовые обрезки. В сыром воздухе висел плотный, едкий дым, от которого першило в горле.

Я молча сел на грязный ящик прямо напротив него.

— С бумагами ничего не вышло, — ровно произнес я. — Нам отказали, поскольку никакого Родового имени у меня нет, а без этого для их конторы я вообще не существую.

Мирон только кашлянул, судорожно скривив губы, и на секунду замер, глотая воздух. В сыром подвальном полумраке щеки у него совсем провалились, под глазами залегла тяжелая синева, а торчавшая прямо из ребер латунная трубка заметно дрожала при каждом вдохе.

— Говорено же было, Эшер… — с трудом проскрипел он, не поднимая головы. — Ты и впрямь решил, будто монетами тут всё перекрыть можно? Золото твоё — просто кусок мягкого металла. Таскай с собой хоть целый мешок серебра, но если за спиной клана нет, прирежут в первой же подворотне ради забавы. И мстить никто не пойдет, потому как заступаться за тебя некому. Имени-то не числится. Здешние суды безродных вовсе не замечают, ты для них хуже дворового кобеля: собаку хоть приходский поп коркой прикормит, а тебя раздавят и сапог не вытрут, коль к Роду не приписан.

На планетоиде сломанный шейный позвонок или разрыв артерии снимали любые вопросы на месте, причем без всяких формальностей. Здесь же против местной гербовой бумаги кости и сухожилия не работали. Я переложил из ладони в ладонь тяжёлый медный кругляк и подошёл ближе к нарам, отслеживая, как мутнеет и покрывается липким налетом латунь на ране Мирона.

Вдруг мои уши поймали резкое колебание воздуха наверху.

По дощатой лестнице мастерской кто-то шел вниз. Сапоги с железными подковами тяжело стучали по ступеням. Я услышал знакомый металлический скрежет оружия о заклепки на кожаных куртках. Шли они открыто, даже не думали прятаться или ступать мягче.

Мирон замер на стружках, дыхание у него прервалось от страха.

Я мгновенно вскочил на ноги. Вес ушел вниз, мышцы бедер налились упругой силой для прыжка. Чтобы изготовиться к бою, мне хватило доли секунды.

Дощатая дверь подвала с треском влетела внутрь от сильного удара ноги. В проеме выросли два силуэта. Они носили кожаные куртки с медными знаками Рода Вяземских. На бляхах тускло отсвечивал колос пшеницы. В руках первого лежал тяжелый арбалет, ствол смотрел прямо в грудь Мирону. Второй боец сжимал короткий тесак из кричного железа. Храповой замок оружия негромко щелкнул, фиксируя тетиву.

— Вот вы где, голубчики, — оскалился арбалетчик и не сводил прицела с Мирона. — Управляющий Вяземских очень злится, когда его законные рабы бегут в чужой сектор. Без глупостей, безродные, иначе я вгоню этот стальной болт прямо в твое дырявое легкое.

Я замер без единого лишнего движения; стопы плотно прижались к земляному полу, а центр тяжести сместился вниз для резкого броска вперед. Ствол смотрел прямо в ребра Мирона, так что я сразу прикинул траекторию стального болта: расстояние тут было ровно три метра с лишним. При стандартном натяжении железной дуги снаряд преодолеет эту дистанцию за сотые доли секунды. В голове мгновенно выстроилась сетка защиты, однако ситуация требовала предельного внимания; малейший просчет стоил бы парню жизни. Тут за спинами костоломов заскрипела сырая дубовая ступенька, после чего в подвальную темень плавно спустился третий человек. Ступал он мягко, ничуть не торопясь; его тяжелые сапоги из добротной кожи находили надежную опору на мокрой, скользкой глине. Мужчина носил длинный кафтан из дорогого синего сукна отличной выделки, а на его указательном пальце тускло блестел тяжелый золотой перстень. Подобная метка сразу выдавала в нем одного из управляющих Рода Вяземских.

— Это… это Борис… Борис Вяземский, — прохрипел Мирон за моей спиной, его пальцы судорожно вцепились в мою штанину. — Управляющий…

Представитель Великого Рода окинул наш сырой приют брезгливым взглядом и слегка поправил свой перстень. Затылок мгновенно дернуло от резкого, привычного зуда, причем невидимый амулет под его кафтаном фонил на низкой частоте: мои нейроны начали послушно посылать ложные сигналы боли. Я отметил эту угрозу в памяти и сразу перевел восприятие в режим максимального сканирования. В ушах тонко, мерзко запищало; зрение сузилось до темного туннеля. Тело платило обязательный физический налог за контакт с чуждым излучением. Мои синапсы ловили чужую частоту и давали сбой, так что по телу пробежал короткий, болезненный спазм; я подавил его за секунду, списал боль в разряд фонового системного мусора и продолжил наблюдение. Анализатор выдал в уме четкую раскладку сил: три цели. Первым под прицел попадал арбалетчик у входа, причем палец у него уже лежал на холодном металле спуска.

Второй противник с тесаком из кричного железа замер чуть позади и опустил тяжелое лезвие вниз. Его мышечная масса превосходила норму, но двигался он явно неповоротливо. Третьим числился сам Борис Вяземский. С точки зрения физиологии он был слаб, его мышцы не знали тренировок, однако его прикрывало активное поле амулета. На ликвидацию всей тройки в стандартном режиме у меня ушло бы две целых восемь десятых секунды. Ожидаемый расход энергии: пятьдесят две килокалории. Мой метаболический баланс позволял провести атаку без риска мгновенной слабости. Тем не менее я решил выждать. Разговор не требовал расхода, а информация стоила дороже калорий.

Дарья пришла в подвал минут за двадцать до этого. Она принесла свежие болотные травы и чистую сухую ткань для перевязки Мирона. Знахарка упорно проигнорировала мое появление и молча принялась за дело, так что теперь она сидела прямо у ног раненого. Когда дощатая дверь с треском разлетелась от удара сапога, она даже головы не повернула. Дарья продолжала методично втирать в рваные края раны пахучую зеленую кашицу из болотных трав и листьев тысячелистника. Ее пальцы окрасились темным растительным соком, а на грубом сером переднике налипли свежие комья размокшего серого суглинка; руки при этом двигались быстро и предельно точно.