— Всё, разговор окончен. Мирон теперь беглый должник. Завтра стражники выволокут его из твоей конуры, а тебя самого вздёрнут на площади за укрывательство чужого добра. Убирайся, пока я стражников не кликнул.

Из тени у дверей шагнул детина — в рост с притолоку, в плечах шире меня на две ладони, — и с сухим треском перехватил ясеневую дубину обеими руками, задышал тяжело, с присвистом, и уставился на меня в ожидании команды. Я глянул на дубину, на его стойку, на узкий проход между столами и сразу сложил расклад: прямой бой здесь — это пик, которого у меня сейчас нет, живот пустой, порез на руке горит, гликогена хватит секунд на восемь, а дальше — пол, и Мирона утащат раньше, чем я смогу встать. Так что я молча развернулся и пошёл к выходу, и сзади коротко, сыто хмыкнули в два голоса, но я уже не слушал — толкнул дверь плечом и вышел на деревянное крыльцо, и сырой ветер с реки сразу забрался под воротник. Я постоял пару секунд на скрипучем настиле и дослушал, как за спиной стих смех.

Через магистрат этот вопрос не закрыть — клейма у меня нет, а без клейма здесь со мной не разговаривают, только гнать; значит, следующий ход я делаю в обход магистрата, и думать об этом буду уже на ходу, а не стоя на ветру. Я спустился с крыльца, плотнее запахнул куртку и прижал раненую руку к груди, чтобы не тревожить порез, пошёл вдоль набережной, а пальцы в кармане сами нашли холодную рукоять ножа.

В новое убежище у пустыря я возвращался по самым темным задворкам. Речной туман вперемешку с дождевой пылью осел на сером сукне куртки тяжелой, липкой влагой. Новые суконные штаны насквозь промокли, неприятно липли к бедрам при каждом шаге, мешали двигаться свободно. Порез на левом предплечье неприятно жгло под тугой повязкой из конопляной холстины. При каждом движении рана напоминала о себе легкой пульсирующей болью, но я не обращал на нее внимания. Системы медленно восстанавливали поврежденные ткани. Мой суточный расход энергии держался около нормы в две тысячи двести килокалорий, но после визита в приказную палату запасы гликогена понемногу таяли. Нужно было срочно пополнить ресурсы. В желудке было абсолютно пусто, а тело расходовало слишком много энергии на простой обогрев в этом сыром климате. Холодный ветер с реки задувал под полы куртки, заставлял мои мышцы мелко сокращаться для поддержания теплового баланса.

В сарае Дашка как раз меняла повязку Мирону. Она методично лепила на рану парня мокрые листья болотного подорожника. От них шел сильный, горький травяной дух. Пальцы знахарки двигались быстро и предельно точно. Я устроился у печурки. Левая рука продолжала пульсировать тупой болью: порез стягивался медленно, клетки забирали ценный белок на ремонт тканей. Помещение казалось холодным склепом, где тепло едва держалось у самых кирпичей печи. В воздухе висел запах угля, прокисших щей и мокрого сена.

Селиван сидел в углу на соломе, бледный, испуганный, до боли сжимал в руках деревянный ларец с приказной тетрадью Вяземских. В углу слабо чадила железная печурка, от нее шло сухое тепло, смешанное со слабым запахом древесного угля. Я подошел ближе к печурке, протянул ладони к слабому теплу:

— Законного пути нет. Дьяк в управе признал Мирона беглым холопом и приказал выдать его Вяземским. Завтра сюда придут стражники с оружием.

Мирон тихо застонал и закрыл лицо ладонями. Селиван испуганно вскинул голову, его зубы мелко застучали от страха.

— Нам нужно уходить из этого сектора, — продолжил я. — Прямо сейчас, пока туман скрывает наши следы.

Я не успел закончить фразу. Мой чуткий затылок привычно закололо: внутренний датчик зафиксировал резкое изменение акустической обстановки снаружи. Опасность приближалась к дверям сарая с огромной скоростью. Задняя стена сарая с грохотом рухнула внутрь. Сухие еловые доски лопнули, подняли тучу мелкой щепы, древесной пыли и прелой соломы.

Сквозь пролом в сарай заскочили трое в темных кожаных куртках без всяких знаков. Лица они закрыли серыми масками, в узких прорезях которых тускло блестели холодные глаза. В руках у них было опасное оружие: длинные трехгранные стилеты для глубоких и быстрых проколов. Нападавшие не орали, не тратили силы на крики, действовали молча и очень быстро.

Первый сразу кинулся в угол к Селивану. Он держал стилет наготове и шел убивать свидетеля. Вяземские явно решили убрать писаря вместе с его книгой, чтобы разом похоронить все улики против себя. Мне этот свидетель был нужен живым. Вся их слаженность выдавала отличную купеческую выучку: они шли точно на цель, не отвлекаясь на меня или Дашку.

Эти трое шли слаженно, как хороший станок. Роли они делили без слов. Раздумывать было некогда. Мышцы сами сделали нужный толчок: я успел рвануть Селивана в сторону, вывел его из-под удара и сам перекрыл проход. Узкий стилет чиркнул в паре сантиметров от плеча, вспорол пустоту. В нос шибануло гарью, машинной смазкой и мокрой шерстью кафтанов. В мозгу щелкнул таймер: пошел отсчет секунд пиковой нагрузки.

Я выбросил левую руку вперед, нацелил клинок первому прямо в кадык, но второй успел выставить щит. Это была тяжелая доска, ее стянули полосами толстого железа. Этот щитоносец работал по незнакомой схеме. Он не уклонялся и даже не пробовал бить в ответ, а просто пер вперед всем весом. Он надежно закрывал своего стрелка, принимал сталь на толстый дубовый настил. Чувствовалась хорошая армейская выучка.

Нож скользнул по железу оковки и ушел в пустоту. В следующую долю секунды щитоносец с маху врезался в меня, и ребро дубового щита с глухим треском вбило мне прямо в грудину.

Раздался глухой, страшный стук. От сильного удара дубовый щит с треском лопнул, причем вся сила этого толчка пришлась точно под левые ребра, так что внутри грудины все мгновенно сдавило горячим спазмом и легкие пробило острой резью. Воздух со свистом вылетел из горла; дыхание перехватило с такой силой, будто мне на грудь уложили тяжелую каменную глыбу. Ребра чудом выдержали, но межреберные мышцы надорвались, и под кожу сразу хлынула кровь, из-за чего я попятился и едва удержал равновесие на скользком полу; перед глазами поплыли темные круги, а в груди полыхнуло жгучим пламенем.

Второй боец уже заносил стилет и метил мне прямо в горло, причем двигался он расчетливо и явно ждал моей секундной заминки. Щит против ножа в клетушке — значит, вчерашнее им уже слили, и мою скорость они знали заранее; рисунок боя надо было ломать прямо сейчас, и на это ушло три секунды

Траектория смещения центра тяжести должна была измениться.

Раз. Я полностью расслабил плечи, позволил телу осесть вниз. Сместил центр тяжести к самому полу, ушел под нижний край тяжелого щита.

Стальной стилет скользнул над моей головой, срезал лишь прядь волос. Два. Мой стальной нож по самую рукоять вошел в незащищенное бедро щитоносца. Я проворачивал лезвие, ломал бедренную артерию. Мужик истошно взвыл, его нога подкосилась, и тяжелый щит завалился набок, открывая мне второго убийцу. Три. Резкий маятниковый разворот на правом колене. Я приподнялся, используя инерцию тела первого бойца, когда тот валился в солому, и с силой всадил нож второму прямо в подбородок. Сталь со свистом пробила кость и вошла глубоко в мозг. Убийца обмяк, его стилет со звонком покатился по земляному полу. Третий нападавший, который караулил пролом в стене, оценил скорость моей перестройки. На его лице отразился дикий страх. Он понял, что его напарники мертвы, и попытался бежать назад в туман. Я не дал ему уйти. Сделал короткий выпад, перехватил его за воротник куртки и жестко рванул на себя. Мой нож прошел по его шее, вскрыл сонную артерию. Темная кровь брызнула на гнилые доски стены, и третий боец тяжело рухнул в солому.

Весь бой занял ровно десять секунд пиковой нагрузки. Мой организм сжег четыреста двадцать килокалорий. Метаболический коллапс накрыл меня на месте. Колени подкосились, я тяжело осел на земляной пол рядом с трупами, подняв тучу пыли. Температура тела стремительно покатилась вниз, упала ниже тридцати четырех градусов, меня затрясло от ледяного внутреннего холода. Мышцы полностью отказались слушать любые команды, застыли неподвижно. Зрение по краям стянулось в темную туннельную пелену, оставив лишь крошечный кружок света. Из-за ушиба ребер грудь сдавило дикой болью, дыхание шло со свистом и хрипом, каждый вдох давался с огромным трудом. Тридцать секунд полной, абсолютной беспомощности. Я сидел, прижался спиной к бревенчатому столбу, и медленно отсчитывал удары сердца. Мирон, Дашка и Селиван замерли в углах сарая, испуганно смотрели на меня и на три мертвых тела в соломе, из которых медленно вытекала темная венозная кровь.