— Сматываться вам надо, спаситель, причем прямо сейчас, — сухо обронила она и затянула узел на поясе своего грязного передника. — Скоро в эту мастерскую заявятся псы Вяземских. Старый бондарь с больной ногой продаст вас при первом же окрике, у него душа мелкая, да и ребра подставлять за чужаков он не станет.

Я не пытался ее остановить. Ее уход был логичным решением для сохранения ее безопасности, втягивать знахарку в свои разборки с Родом я не планировал. В подвале стало тихо. Я молча устроился на пустом ящике из-под обручей, стараясь максимально расслабить затекшие мышцы плеч; силы пока держались. Запаса хватало, чтобы думать, двигаться и не провалиться в слабость.

Я пытался понять, какой именно закон я нарушил. В моей памяти не было абстрактного понятия права или Родовой чести. Вся эта сложная юридическая система магистрата виделась мне обычной административной системой контроля доступа. Борис Вяземский утверждал, что Мирон является собственностью их торгового дома на основании старого долгового соглашения его отца. На планетоиде это назвали бы пожизненным контрактом на эксплуатацию биологического ресурса. Поскольку Мирон унаследовал этот контракт, Род Вяземских имел официальные права на его биомассу и память. Я заблокировал их доступ к этому ресурсу, так что система автоматически расценила мои действия как несанкционированное вмешательство. В их глазах я был вредоносным кодом, который нарушил целостность базы данных и перехватил чужую посылку.

Местный закон функционировал по какому-то нелепому алгоритму: горстка чиновников в магистрате единолично распределяла права доступа, без которых человек считался пустым местом. Здешние хозяева тратили уйму ресурсов только ради удержания вертикального контроля над бесправной толпой, причем никакой логики или заботы об оптимизации выживания людей тут не существовало даже на уровне замысла. Для меня такое устройство общества выглядело диким, нелогичным; Вяземские упрямо цеплялись за свои мертвые регламенты вопреки здравому смыслу. Это создавало совсем скверные препятствия, которые невозможно было пробить обычной физической силой.

На планетоиде-тюрьме любая опасность оставалась простой, осязаемой. Тебя могли искалечить в драке, застрелить при попытке к бегству или запереть в ледяную камеру; то были понятные, кратковременные угрозы, которые я легко устранял быстрой мышечной реакцией и точными ударами костей. Здесь же против меня ополчилась вовсе не физическая масса, а незримая паутина из привязок и статусов. Стоило нам двинуться в любую сторону, как этот порядок сразу выдавал сигнал тревоги, полностью отсекая нас от источников пищи, чистой воды и безопасных укрытий.

Возникла статическая, невидимая глазу угроза, которую невозможно вырубить одним ударом локтя. Бежать сломя голову в туман мы не станем. Бессмысленная суета ведет лишь к необоснованному расходу драгоценных килокалорий и мгновенной демаскировке на местности. Я решил провести тщательную разведку местности. Мне следовало понять, насколько плотно система успела обложить этот сектор. Я дождался, пока Дарья уйдет, а Мирон погрузится в тяжелый восстановительный сон. Мой напарник спал неровно, его больная грудная клетка шумно сипела, но физиологические показатели держались в допустимых рамках. Я бесшумно выскользнул из подвала через задний лаз бондарной мастерской.

Угольная гарь от сотен печей смешивалась с холодной дождевой пылью, видимость в переулке не превышала пятидесяти метров. Я шел вдоль серых известняковых стен. Центр тяжести ниже обычного, мышцы ног работали плавно, без рывков — при такой скорости расходовалось не больше полутора килокалорий в минуту.

Первую аномалию я зафиксировал минуты через три. На крыше старой кожевенной сушильни, метрах в тридцати от нашего убежища, сидел мужчина. Снизу он казался обычным кровельщиком — лениво ковырял ножом старую лиственничную дранку, но его взгляд оставался неподвижным. Он смотрел строго в одну точку — на ворота бондарной мастерской. Дешевое серое сукно его кафтана насквозь пропиталось водой, а плотное тепловое излучение тела слишком явно выделялось на фоне остывших каменных плит крыши. Он контролировал все подступы к нашему подвалу. Дыхание наблюдателя оставалось ровным, а пульс, судя по едва заметной пульсации сонной артерии, не превышал шестидесяти пяти ударов. Хорошая подготовка; сидел неподвижно, без лишних мышечных микросокращений, и просто вел сектор.

Я бесшумно отступил назад, скользнул в густую тень под навес из окоренных сосновых бревен и замер; холодная дождевая капля скатилась по воротнику прямо за затылок.

Мой мозг быстро определил слепые зоны в его секторе обзора; для этого отлично пригодились особенности рельефа и старые деревянные козырьки соседних дровяных сараев.

Вскоре я выцепил глазами вторую точку слежки. Прямо у выхода из проулка, под деревянным навесом мясной палатки, застыл коренастый мужчина в грязном кожаном фартуке. От него сильно несло заветренным бараньим жиром и несвежей кровью. Он лениво жевал соломинку, но взгляд его постоянно возвращался к бондарному переулку. Оружия в его руках не имелось, однако под кожаным передником отчетливо проступал контур короткой чугунной дубинки Вяземских, которую они отливали из дешевого сплава на глебовских заводах. Я замер и начал мысленно отсчитывать секунды. Оба наблюдателя вели пассивный учет. Они перекрывали своими секторами обзора все возможные пути отхода из нашего укрытия. Расход моей энергии на эту слежку равнялся нулю; я стоял неподвижно в тени и планомерно запоминал все, что видел. Спустя час медные колокола ратуши пробили четыре раза. Их дешевое бронзовое литье давало противный, дребезжащий звук. В ту же минуту к мясной палатке подошел другой человек, а на крыше сушильни зашевелился новый дозорный.

Часовые сменились быстро. Те двое ушли, пришли новые; никакого шума, все работает как надо.

Убрать их? Дело пары секунд. Удар сзади в шею, хруст кости, и готово. Сил потрачу мизер, тело даже не заметит нагрузки. Но толку? В лагере Вяземских сразу почуют неладное. Нарушится связь. Они отправят сюда поисковых собак и кучу гвардейцев с арбалетами. Пустая трата сил.

Гораздо проще держать этих псов под присмотром, пока они сторожат пустые бондарные ворота. У нас хотя бы есть время.

Я развернулся к подвалу. И застыл.

Шорох. Тихий, еле слышный звук у старой каменной ограды. Кто-то пробирался там с предельной осторожностью. Шаги были мягкими.

Незнакомец явно умел маскировать свои перемещения и двигался по самым глубоким теням двора, действуя намного тише, чем топорные костоломы Вяземских.

Я полностью остановил дыхание, так что пульс упал до пятидесяти двух ударов. Мое тело буквально вжалось в холодную известняковую стену склада. Через щель между кирпичами я разглядел четвертого наблюдателя. Он затаился в тени кучи необработанных гранитных блоков у забора. Мужчина носил дорогой шерстяной плащ темного цвета, который пропитали воском для защиты от сырости; этот материал отлично гасил его силуэт в тумане. Но самым важным было его поведение. Он вообще не смотрел в сторону нашего подвала. Его глаза следили исключительно за крышей сушильни, где дежурил ищейка Вяземских. Он методично записывал все действия людей Бориса на восковую табличку; на его запястье тускло блестел серебряный перстень со знаком змеи. Герб Оболенских. Я быстро свел новые данные в единую схему.

Слежка велась вовсе не за нами. Кто-то другой, который умел работать куда тише и профессиональнее, контролировал самих людей Вяземских. Оболенские уже раскинули свою сеть в этом квартале; мы оказались зажаты между двумя перекрывающими друг друга чужими контурами.

Я вернулся в подвал бондарной мастерской глубокой ночью, когда уличный туман стал совсем плотным и сырым. Мирон спал беспокойно; его грудная клетка на вдохе издавала сиплый свист, но больной бок оставался относительно холодным, без признаков сильного воспаления. Ему требовалось несколько дней полного покоя и тепла. Но оставлять наше укрытие без всякой защиты было глупостью, так как ищейки Вяземских и дозорные Оболенских могли нагрянуть в любой момент. Я понимал, что обычная деревянная дверь не станет преградой для гвардейцев, поэтому решил соорудить примитивную сигнализацию на подступах к нашей конуре, используя то, что лежало во дворе мастерской. Я бесшумно выбрался в темный двор. За деревянным сараем валялся старый такелажный хлам, обрывки снастей и гнилые доски. Из этого мусора мне требовалось добыть надежный крепеж. Мое внимание привлек длинный кусок толстого пенькового каната трехпрядного плетения. Канат пропитали горячей смолой для защиты от гниения, так что его волокна потемнели и отлично подходили для скрытой работы в полумраке.