Пять серебряных монет за полдня. Этого запаса хватало, чтобы покупать овес, пшено и соль три месяца подряд, не нанимаясь на причалы и не светясь перед Савелием. У нашего бункера появился надежный зазор.

К сумеркам я возвращался к южному обрыву. Холодный ветер гнал по оврагам серую влажную морось, пахло мокрым известняком и печным дымом из верхнего посада. Я шел ровно, не торопясь.

У самого поворота к избе из тени ракитового куста бесшумно вышагнул человек.

Я замер на месте, опустив плечи и положив ладонь на рукоять ножа. Я был готов к рывку, но сталью в кустах не пахло, да и гул в затылке молчал — ни амулетов, ни патрульных Долгоруких рядом не просматривалось.

У забора терся малец в драном сером армяке без всяких блях. Плечистый, но горбился по-зимнему, как гнут спину все портовые работяги. Руки пустые. Он вытянул вперед раскрытые ладони, и пальцы у него мелко дрожали то ли от речной сырости, то ли от паники. Парень мазнул глазами по моему лицу, скосился на рукоять ножа и судорожно сглотнул. Зубы у него мелко постукивали.

— Мастер Эшер… — выдавил он шепотом. — Я Филиппов брат. Митькой звать. Тот, которому вчера руку… на площади… Филипп — брат он мне.

Митька качнулся вперед, запнулся оборванным сапогом и прямо так, с ходу, рухнул на колени в дорожную жижу.

— Возьми к себе, мастер! — он ткнул в мою сторону грязными ладонями. — Брата в шахты угнали, мать умом тронулась, а меня Савелий завтра на лесопилку запрет за долги. Мне деваться некуда. Научи выживать. Буду воду таскать, мехи у горна качать, любую грязную работу делать. Не бросай меня тут.

Я молча смотрел на него сверху вниз. В затылке дернуло тупой фантомной болью — привет от старых демпферов с планетоида, но я просто мотнул головой, стряхивая спазм. Мальцу действительно было некуда идти. Износ его тела на лесопилке Вяземских занял бы от силы полгода, а мне в бункере как раз требовался человек для черной работы.

Я медленно снял пальцы с рукояти ножа и убрал руку в карман.

Под тесовым навесом Дашкиного дровяника царил привычный запах сырого известняка, недавно колотых сосновых поленьев и въедливой полынной гари, сбиваемой низким ветром прямо из печной трубы. С севера, со стороны дальних речных причалов, полз плотный, пропитанный болотной тиной и речным илом туман. Он медленно оседал на бревнах изгороди мелкими, ледяными каплями росы, превращая выцветшую древесину в скользкий, темный горбыль. Я сидел на сосновой плахе в дальнем углу мастерской, неторопливо раскладывая по ячейкам деревянного ящика свой рабочий инструментарий. В узких отсеках сухой липовой шкатулки занимали свои места трехгранные личные напильники, компактные ручные тиски с винтовым зажимом и тугие мотки тонкой латунной проволоки. Медный провод, перебранный мною полчаса назад, местами позеленел от постоянной сырости и лип к подушечкам пальцев неприятной, слегка кисловатой пленкой. Мой внутренний диагностический протокол подвел суммарный итог работы систем за последние семьдесят два часа: за этот период я не израсходовал ни одной килокалории пиковой нагрузки.

Ни беготни по скользким крышам, ни быстрых ножевых стычек в портовых заулках, ни резких мышечных вспышек, сжигающих калории. Внешне все казалось спокойным. Но внутри держалась аномалия. Пульс в покое упрямо стоял на семидесяти восьми ударах в минуту. При нормальном раскладе мое сердце отбивало ровные шестьдесят два. Семьдесят восемь — явный знак внутреннего сбоя. Тело работало в режиме ожидания удара, хотя кругом было тихо. Очередной сбой, который не получалось убрать простым расчетом. А причиной был Митька. Парень возился у дубовой колоды посреди двора уже третий час подряд.

Он не произнес ни единого слова жалобы, хотя его биологические ресурсы были практически на исходе. Сначала он в одиночку притащил от дальнего колодца четыре тяжелых дубовых ведра, доверху залив водой Дашкины баки для выварки солода, а теперь без малейшей паузы взялся за колун, намереваясь расправиться с кучей сучковатых сосновых плах. С точки зрения биомеханики его действия выглядели катастрофически неэффективно. Митька заносил тяжелый топор слишком высоко над головой, неоправданно сжигая запасы гликогена в дельтовидных мышцах и плечевом поясе, а затем с хриплым, надрывным уханьем всаживал каленое железо прямо в косой, заплывший густой смолой сук. Лезвие со свистом и глухим треском вязло в упругой древесине. Парень чертыхался, выгибал сутулую спину и обеими руками выдирал расшатавшееся топорище из пня, чтобы через пару секунд повторить ту же самую ошибку. Серый кафтан на его лопатках насквозь потемнел от пота, а с козырька промокшего картуза на взбухший нос капали мутные дождевые струи.

Загнав колун в очередную плаху по самое обушье, Митька наконец остановился. Он тяжело утер лоб засаленным рукавом, судорожно сглотнул вязкую слюну и, слегка приволакивая левую ногу, пошел под навес. Ладони у него были вымазаны в сосновой смоле и черной угольной пыли, а пальцы мелко подрагивали от перегрузки. Мастер Эшер… прохрипел он, останавливаясь в двух шагах от моего верстака и глядя мне прямо в глаза. Воду я принес. Дрова доколю. Парень перевел дыхание, его сутулые, но широкие плечи под серым кафтаном судорожно напряглись:

— Научи меня выживать, мастер. Сделай сильным, как ты. Научи драться, чтобы капралы Савелия больше не могли согнуть меня на причалах. Научи держать удар. И уходить от него научи.

Я молча поднял голову и посмотрел на него сверху вниз. Мой взгляд привычно скользнул по его плечам, оценивая плотность мышечной ткани, осанку и пропорции скелета. Митька обладал абсолютно обычными биологическими параметрами местного человека. У него не было модифицированной ДНК, дававшей непревзойденную скорость нейронных реакций и мгновенную клеточную адаптацию к внешним токсинам.

Его жилы работали со стандартной скоростью обычного человека, а сухожилия не выдержали бы и доли секунды предельного ускорения — мышцы просто лопнули бы вдоль волокон при первом же резком рывке.

— Твои кости не выдержат, — ответил я, складывая напильник в брезентовую сумку. — Моё обучение тебя покалечит. Руки не успеют за мыслями, а в настоящей драке у тебя нет права на задержку. Данные не те.

Митька побледнел. Его губы затряслись, но он промолчал, только кулаки стиснул так, что подсохшая смола на ладонях потрескалась. На его щеках выступили темные пятна от злости и застарелой обиды.

— Я крепкий, мастер… — выдавил он хрипло. — Я мешки по сорок килограммов на причалах с двенадцати лет таскаю. Выдюжу. Любые побои стерплю. Ты только скажи, что делать.

— Дело не в побоях и не в мешках, — я спокойным движением затянул ремень на инструментальном ящике.

— У твоих костей есть жесткий лимит, за который ты не прыгнешь, сколько бы дров ни наколол. Мой ответ — нет. Учить не стану.

Митька застыл. В его глазах отразилась тупая, серая пустота. Он посмотрел на мои ладони — сухие, чистые, без единого следа работы. Спорить дальше он не пытался: в порту скулить перед сильным было не принято. Он медленно развернулся и побрел назад к дубовой колоде — выбивать застрявшее в смоле железо.

Я вернулся к верстаку и разложил на плахе чертежные листы. Семьдесят восемь ударов в минуту. Пульс упрямо продолжал фиксировать ровный стресс. Это мешало работать. Я заставил себя сосредоточиться на схемах. Все наши возможности в этом районе пока держались только на двух вещах — наручном метателе игл и компактном арбалете из рессорной стали.

Оба вида оружия демонстрировали высочайшую эффективность, но они имели один фундаментальный изъян: их использование требовало моей индивидуальной скорости реакции, точности движений и идеального глазомера. Обычный человек из местных, получив в руки такое оружие, в реальной хаотичной свалке просто не успеет взвести механизм или прострелит собственную ногу.

Мирон более — менее научился справляться с арбалетом, несколько раз очень неплохо попадал, но так сможет не каждый.