За деревянным пакгаузом трое рослых мужиков пинали в грязи парня.

Тот сжался у каменного забора, закрыл голову руками и подтянул колени к груди. Холщовая рубаха на нём треснула по швам, порты вымазались в жиже, а дыхание рвалось с глухим свистом. На вид ему было лет двадцать пять. Лицо расплылось от синяков, а на предплечьях заплывали глубокие ссадины — ноги в тяжёлых сапогах били без разбора.

Старший из троицы — детина в кожаной безрукавке с железными бляхами — сжал в краге тяжёлую ясеневую дубинку с кованым набалдашником и наклонился к лежачему:

— Для тупых повторяю. Твой долг выкуплен Родом. Ты под Вяземскими. Пойдёшь сам — дойдёшь на своих. Не пойдёшь — доставим кусками. Нам нужен отчёт, а не твои целые кости.

Парень только хрипел, скребя ногтями по мокрому булыжнику. Вожак с видимым удовольствием долбанул своей дубиной лежащего прямо в грудь. Второй методично наносил удары носком тяжёлого кожаного сапога в область рёбер.

Я зафиксировал параметры всех троих нападающих. Их движения были размашистыми, неэффективными, с точки зрения биомеханики избыточными. Они полностью концентрировались на жертве, не контролируя тыловой и фланговые секторы.

Я сделал шаг вперёд.

Сорок две секунды назад я ещё не подозревал, что оказался в другом мире.

Сенсорный перезапуск завершился где-то на сорок второй секунде; именно столько времени потребовалось, чтобы кора головного мозга полностью восстановила свою активность после глубокого отключения. Мои внутренние датчики зарегистрировали ровный, без перебоев, ритм синусового узла — шестьдесят два удара в минуту. Эпидермис оставался холодным, приборная температура составляла тридцать пять и две десятых градуса, хотя уже начался медленный подъём к привычным тридцати шести и шести.

Я открыл глаза.

Первое, что отметили зрительные рецепторы — полная темнота без малейших следов привычной искусственной люминесценции. Не было ни мягкого зеленоватого свечения, исходившего обычно от потолочных панелей на планетоиде-тюрьме, ни привычного дежурного мерцания системных индикаторов. Вместо этого вокруг стоял глухой полумрак, сквозь который едва пробивались серые полосы рассеянного внешнего света, проникавшие через щели в вертикальных перекрытиях.

Следом пришло осознание второй аномалии — непривычной акустической среды. Тюремный низкочастотный гул в сорок герц, создаваемый непрерывной работой воздушных регенераторов и магнитных стабилизаторов гравитационного поля, бесследно исчез. Слуховые каналы теперь улавливали лишь хаотичный, ничем не синхронизированный шум: прерывистые вздохи сквозняка, медленный стук капель какой-то вязкой жидкости, падающей на пористую поверхность, да далёкий, смазанный гул, природу которого с ходу определить не удалось.

Я сел — плавно, без единого рывка, автоматически согнув колени и сместив центр тяжести вниз, чтобы в любой момент среагировать на угрозу.

Запустился автоматический аудит физического состояния. Мой биологический маркер по-прежнему соответствовал двадцати семи стандартным циклам. Кожа оставалась бледной, практически лишённой меланинового пигмента, да и никаких шрамов или татуировок на ней не имелось — сказались последствия глубокой клеточной регенерации, пройденной в прошлом. С мышечным тонусом всё было в порядке, проводимость двигательных нейронов держалась на стабильном уровне, а вот энергетический баланс оставлял желать лучшего. Текущие запасы гликогена в мышечных волокнах и печени упали до двадцати двух процентов от базовой нормы; на одно лишь пробуждение и первичную оценку пространства ушло около ста десяти килокалорий. Чтобы избежать падения скорости синаптических реакций, мне требовалось найти источник белков, липидов и быстрых сахаров в течение ближайших двух часов.

Я поднял руки перед лицом и осмотрел пальцы — они были сухими, холодными, но суставы сохранили идеальную гибкость. На мне всё ещё оставался стандартный комплект заключённого — простая одежда из плотной тёмной синтетической нити, лишённая каких-либо знаков различия. Никаких медикаментов, инструментов или хотя бы простейших средств защиты при мне не обнаружилось; судя по всему, я действительно остался последним представителем своего генетического пула, выброшенным в совершенно неизвестную координатную сетку.

Я медленно поднялся во весь рост. Высота потолка в этом месте едва достигала двух с половиной метров. Само строение представляло собой заброшенную прямоугольную коробку размером примерно четыре на шесть метров, и детальный инженерный аудит конструкционных материалов тут же выявил полное отсутствие высокотехнологичных сплавов или полимерных композитов. Вертикальные опоры и стены здесь соорудили из грубо распиленных стволов хвойных деревьев, причём лигноцеллюлозная матрица этой древесины уже вовсю разлагалась под воздействием высокой влажности и плесневых грибков. Сверху всё это прикрывали тонкие листы окисленной низкоуглеродистой стали. Железо покрылось гидроксидом — ржавчиной — практически на восемьдесят пять процентов, что явно указывало на долгие годы контакта с атмосферными осадками без какого-либо гальванического или полимерного напыления.

Под ногами оказалась обычная утрамбованная смесь влажного силикатного песка, алюмосиликатной глины и колотых гранитных крошек. В углу сиротливо высилась куча измельчённой прелой соломы — остатков каких-то злаковых культур, уже наполовину сгнивших. Нигде не было видно ни намёка на электрическую проводку, оптическое волокно или распределительные коробки; отсутствовали даже самые примитивные медные проводники. Произошедшее нельзя было назвать простым отсутствием связи — передо мной зиял колоссальный цивилизационный разрыв.

Затылок дёрнуло короткой тупой болью — фантомный сигнал отключающихся нейронных демпферов; так тело расплачивалось за аварийный разрыв с сетью жизнеобеспечения планетоида. Занеся вспышку в лог износа систем, я двинулся к выходу.

Проход перекрывал дощатый щит, стянутый коваными штырями из низкоуглеродистого железа. Подвесили его на обычные ушки-кольца, причём из-за ржавчины и полного отсутствия смазки трение здесь было диким. Чтобы не шуметь, пришлось перехватить створку пониже, приподнимая и разгружая ось, а затем плавно потянуть на себя. Скрежет железа удалось погасить на уровне пяти децибел.

Сделав шаг наружу, я сощурился — сетчатку мгновенно ожгло прямым солнцем. Зрачки сжались до предела. Судя по спектральному составу, ультрафиолетовый индекс не превышал трёх целых двух десятых; местная газовая оболочка оказалась достаточно плотной, чтобы гасить жёсткую радиацию звезды.

Я стоял на небольшом пригорке, зажатый в узком коридоре между двумя глухими стенами из обожжённого красного кирпича, соединённых комковатым известковым раствором.

С этой точки отлично просматривался расстилавшийся внизу город. Мой аналитический отдел мозга автоматически принялся обрабатывать поступающие визуальные данные, с высокой точностью фиксируя каждую деталь.

Бросалось в глаза хаотичное планирование: никакой ортогональной застройки здесь и в помине не было. Дома теснились друг к другу без всякой видимой системы, причём строили их в основном из обычного дерева, серого известняка и неровного кирпича. Высота зданий редко превышала три яруса, а крыши были покрыты либо тёмной глиняной черепицей, либо той же полусгнившей соломой. Никаких больших окон — проёмы оставались узкими, щелевидными. Вместо нормальных стёкол в них виднелись либо куски мутного силикатного сплава с характерным зеленоватым отливом железистых примесей, либо натянутые, пожелтевшие органические пузыри, вырезанные из внутренностей крупных животных.

Энергетической инфраструктуры тоже не наблюдалось: ни опор высоковольтных линий, ни подстанций, ни кабельных распределителей. Единственными источниками тепла и света здесь служило обычное сжигание твёрдого топлива. Из сотен кирпичных дымоходов валил густой серый и чёрный дым, принося с собой тяжёлый запах угля и хвойных дров, так что в воздухе висела постоянная взвесь мелкой угольной сажи и пепла. Дорожное покрытие под стать всему остальному — грубая, разбитая брусчатка, то и дело переходящая в грязное месиво. Никакого механического транспорта тут не было; все грузы перевозили на неуклюжих деревянных телегах с железными ободами, в которые запрягали крупных непарнокопытных животных, обычных местных лошадей. Отдельно стоило отметить запах. Этот город пах вовсе не свежим озоном фильтрационных систем, к которому я привык в жилых отсеках, а удушливым коктейлем из аммиака, гниющей органики, конского навоза, мокрой шерсти и испарений тысяч немытых человеческих тел. Местная коммунальная система утилизации отходов, судя по всему, либо отсутствовала вовсе, либо находилась в зачаточном состоянии. Все жидкие помои стекали по открытым сточным желобам вдоль мостовых прямо в низины. Сложив все факторы в единое целое, я определил уровень развития этого поселения как переходный этап от позднего аграрного строя к ранней примитивной индустриализации.