Я положил ладонь на рукоять своего нового стального ножа.

Тяжёлая передняя дверь бочарни глухо содрогнулась от сильного удара снаружи. Кто-то ломился внутрь. Сквозь щели в гнилых досках пробивались тонкие лучи масляных фонарей, они резали темноту мастерской жёлтыми полосами. Патруль Вяземских пришёл за писарем. Я не собирался вступать в бой. В узком пространстве между штабелями сырого сосняка, с испуганным Селиваном за спиной, драка принесла бы слишком много непредсказуемых рисков. Мой внутренний хронометр показывал дефицит времени. Нужно было уходить. Я зажал Селивану рот ладонью, чтобы парень не взвыл от страха, и потащил его за собой вглубь цеха. Мы пробирались мимо горок старых обручей и сосновых клепок. В самом конце мастерской, прямо над обрывом к реке, я приметил запасной лаз. Это была широкая щель в гнилом полу, через которую бочары раньше сбрасывали опилки в обрыв, прямо на берег. Дверь сзади затрещала громче, раздался треск дерева, петли лопнули. Враги ворвались внутрь. Я не стал медлить, молча подтолкнул Селивана к лазу.

Мы протиснулись сквозь узкую щель, соскользнули по мокрому, склизкому суглинку речного обрыва вниз, в спасительную густую пелену тумана. Сверху над нами послышались злобные крики стражников, но речной туман надёжно укрыл наши силуэты. Мы ушли по самой кромке мутной холодной воды, прижимались к склизким сваям причалов. Путь по тёмным портовым переулкам был долгим и трудным. Мне приходилось постоянно менять траекторию, чтобы обойти часовых Белозерских и новые патрули Вяземских. Наше убежище переместилось в старый тесовый сарай на окраине пустыря, туда, где три недели назад костоломы Вяземских втаптывали Мирона в грязь. Это было рискованное решение, но дозоры Вяземских искали нас у соляных складов, так что возвращение в прежнюю точку сбивало их со следа. Дашка помогла перебраться Мирону, а мы с Селиваном пришли позже, когда они уже были в сарае. Всю дорогу Селиван испуганно прижимал к груди деревянный ларец с приказной тетрадью, прикрывая его собственным телом от начавшегося дождя. Внутри сарая пахло сыростью, плесенью и гнилым сеном.

Дождь снаружи хлестал по дырявой крыше, холодные капли падали на земляной пол. Дашка сразу растопила железную печурку в углу, над трубой повалил серый дым. Она снова выварила чёрный корень в три приёма, и мы влили тёплую горькую муть в рот Мирона. Парень закашлялся, выплюнул тёмную мокроту, но уже через час его дыхание выровнялось. Жар спал, лицо больше не казалось мертвенно-серым. К обеду в сарай влетела Дашкина соседка с рынка — она и таскала знахарке все вести с причалов и с торговых рядов. Баба тяжело дышала, её лицо потемнело от быстрого бега, а с конопляного платка капала вода. Принесла она плохую новость. Приказные Савелия официально подали жалобу в управу. Они объявили Мирона беглым приписным холопом Вяземских. Теперь любой городской стражник имел законное право схватить его прямо на улице, заковать в цепи и вернуть Роду. Я выслушал её и молча кивнул. Мой собственный организм требовал калорий. После тяжёлого ночного рейда по вязкому болоту и побега из бочарни я сжёг не меньше шестисот килокалорий, так что в желудке снова было пусто и энергия требовала пополнения.

Ломоть солёной свинины я проглотил холодным, не разогревая — жир всё равно разошёлся по крови и вернул мышцам тепло, а порты тем временем подсохли у печи, и я сидел и слушал, как шипит на них остаток влаги, и думал, что делать дальше. Воевать со всей городской стражей из-за Мирона — значит сжечь пик за минуту и лечь среди этих дубовых столов, а толку ноль: их больше, и за каждым углом ещё. Значит, сначала закон. Не проездной лист, который я просил для себя в прошлый раз, — пустая строка без печати, которую мне и не думали выписывать; теперь бумага другая, про чужой долг и про расчёт, который Мирон честно отстоял на причале, и если в их реестре есть хоть одна щель, куда влезает отработанный долг, я обязан нащупать её пальцами, прежде чем полезу ломать всё руками. Дорога до приказной палаты заняла минут сорок, и я остановился перед высоким бревенчатым зданием под железной кровлей — ступени у крыльца были вытерты до блеска чужими подошвами, а над дверью скрипела на ветру вывеска с весами.

В купеческом посаде жизнь шла по другим законам, портовой гнили и убогих лачуг из дырявого теса здесь не водилось. Дома стояли крепкие, из белого камня, по улицам катились кареты с лакированными бортами, а чистые господа в тёплых кафтанах лениво переговаривались на порогах своих магазинов. На меня они не обращали внимания. Бродяга в дешёвом сукне для них был просто пустым местом. У крыльца приказной избы толпился хмурый народ в серых дешёвых армяках. На лицах мужиков застыло унылое, привычное терпение. Писаря в канцелярии работали через силу, часами мурыжили просителей ради копеечной взятки, а бедные люди молча мёрзли под холодным осенним ветром. В воздухе висел тяжёлый запах сургуча, прокисших помоев, сырой кожи и дешёвых чернил. Я обошёл толпу у порога и вошёл внутрь бревенчатого здания. Тяжёлая дубовая дверь со скрипом закрылась за моей спиной. Поверхность дерева была неровной, на ней виднелись глубокие трещины и следы старой краски. Внутри приказной избы было душно, темно и пахло залежалой кожей.

Я прошёл по тёмному коридору и вошёл в главный зал приказной палаты. Помещение разделял высокий деревянный барьер, и зал читался с порога без всякого прицела: четверо чиновников за длинным столом, пальцы в чернилах, у дверей двое рослых с дубинами, густо подбитыми стальными гвоздями, — те стояли неподвижно, но мышцы у них были натянуты, и пальцы уже лежали на рукоятях. А на зелёном сукне стола лежала бронзовая пластина с клеймом колоса — амулет Вяземских, защита от чужого гипноза и ядов; он тускло светился синеватым и гудел на частоте около тридцати герц, и затылок сразу отозвался на это поле нудной ноющей болью, но я сжал зубы и сдержал спазм, списав его в фоновый шум, как уже умел. Тело держалось вполсилы, без пика: живот пустой, ноги после болота ещё гудели, и я стоял так, чтобы в любой момент уйти, не потратив ни калории зря, прикидывая расстояние до дверей и тяжёлых ставней на окнах — если начнётся бой, на этих двоих у двери уйдёт секунд восемь, не больше. Крушить приказную палату я не собирался: слишком много сил уйдёт впустую.

Я просто сделал шаг к конторке дьяка.

— Я по делу Мирона Краева. Приказной Савелий записал его в беглые холопы Вяземских. Но Мирон свой долг на причале отработал полностью, расчёт закрыт.

Дьяк не спеша оторвался от бумаг. На его круглом жирном лице застыла сонная, сытая скука. Он неторопливо поправил серебряный перстень на мизинце, макнул перо в чернильницу и выжидательно уставился на меня.

— Имя? — дьяк спросил сухим, скрипучим тоном. — Из каких Родов будешь?

— Никаких, — ответил я. — Мой статус автономен.

Писарь пренебрежительно фыркнул, отложил перо.

— Голь безродная. Твой трёп в этих стенах ничего не стоит. Раз Вяземские требуют кабального обратно, значица, так тому и быть, закон за ними. У них есть бумага с родовой печатью, а у тебя один только пустой звон. Проваливай.

Я молча смотрел на его сытую жирную рожу и на стол перед ним — лист, бронзовую печать, плошку с огнём, — и спорить мне было не с кем и не о чём: у их порядка на входе стояла родовая печать, а у меня на запястье не стояло ничего, и моё слово без печати этот порядок просто не принимал, выкидывал как брак, не глядя. Дьяк тем временем придвинул к себе лист, поднёс над плошкой с огнём палочку сургуча, дал смоле стечь багровой каплей на бумагу и вдавил в неё бронзовую печать с колосом Вяземских; я смотрел, как капля ещё дымится и остаётся мягкой под металлом, и вот он весь их порядок в одном движении — пока смола тёплая, лист можно смять и переписать, а как застынет, он станет тем, что здесь зовут законом, и никакие мои слова эту корку уже не разогреют, потому что греть тут некому и незачем.

Дьяк равнодушно сдвинул лист на край прилавка и больше на меня не глядел.