Я знал: в портовых переулках вовсю рыщут дозоры Вяземских. После вчерашней драки у тесового пакгауза они согнали сюда всех своих уличных бойцов. Они перекрыли главные перекрестки, караулили каждого бродягу. На улицах то и дело мелькали огоньки фонарей, слышался тяжелый топот сапог со стальными подковами. Я обходил их посты по широкой дуге. Прижимался к стенам, замирал, когда желтый луч скользил по земле возле моих ног. На всю эту ходьбу уходила простая мышечная сила. Мой внутренний датчик показывал нулевой расход пиковой энергии, бедра работали экономно.

Я шел аккуратно. Прикидывал в голове, где сейчас находятся патрули, держал безопасную дистанцию. Из тумана доносился хриплый говор. Дозорные мерзли на сыром ветру, злились и материли эту ночную смену последними словами. Из-за их ленивого лая я легко различал каждое слово. Патрули стягивали кольцо вокруг пакгаузов.

Бочарня притулилась на самом краю берега, прямо у обрыва. Тесовая кровля давно просела, бревенчатые стены перекосились и густо покрылись мокрым зеленым мхом. На земле вокруг валялись груды гнилых обручей да сосновые клепки. От них тяжело воняло прелым дубом и старым столярным клеем.

Я нащупал узкую щель в боку постройки и скользнул внутрь. Тут стояла глухая темень. Пришлось напрячь зрение, чтобы хоть немного разобрать в серой дымке очертания хлама.

Всю мастерскую забивали штабеля сырых досок и бочковых заготовок. Под ногами заскрипела старая стружка и сухие опилки. Пахло вековой пылью, плесенью, прелым деревом. Я замер у самого порога и затаил дыхание. Где-то в глубине, за горой старых бочек, кто-то завозился. Тихо зашуршало, а потом донесся свистящий хрип: там судорожно ловили воздух ртом.

Помещение казалось огромным склепом. С потолка свисала паутина, а в углах лежали груды сломанного бондарного инструмента. Я медленно двигался по узкому проходу между деревянными щитами. Каждый мой шаг был плавным и бесшумным. Я не задевал стружку, не шумел. Я прощупывал взглядом каждый темный угол мастерской.

Мой внутренний прицел сразу выдал физиологические параметры цели. Сердце неизвестного билось в бешеном ритме: не меньше ста двадцати ударов в минуту. Он дышал поверхностно и часто, у него дрожали конечности. Это была чистая паника. Человек затаился в узком пространстве между досками, сжимал в руках какую-то тяжелую деревянную плаху с металлическим набалдашником.

Я обогнул высокий штабель и остановился в трех шагах от укрытия. За сосновыми досками, сжавшись в комок, сидел худой молодой парень. Это и был Селиван, младший писарь Вяземских. На нем был засаленный суконный кафтан, воротник рубахи оторван, а лицо покрыли пятна копоти. Он выглядел жалко. Его лоб блестел от холодного пота. Он обеими руками сжимал тяжелый деревянный колун, его пальцы побелели от напряжения. Мужик трясся так, что доски за его спиной мелко стучали друг о друга.

Когда я сделал еще один шаг, парень вскинул колун над головой. Его зубы стучали от холода и страха. Десятник Савелий хотел получить книгу любой ценой, и этот парень знал об этом. Его загнали в угол. Он тяжело дышал, его грудь ходила ходуном.

— Назад! — хрипло закричал он, но голос сорвался на писк. — Не подходи! Я расшибу тебе голову! Знаю, кто тебя прислал! Савелий не получит книгу!

Я не стал выхватывать нож и даже не поднял руки для защиты. В моем плане не было места насилию. Насилие в этой ситуации являлось неэффективным инструментом. Если я сломаю ему пальцы или запугаю до полусмерти, я получу испуганного, ненадежного союзника. В самый важный момент он предаст меня или сбежит при первой же возможности. Мне нужен был человек, который пойдет за мной добровольно. Мне нужно было его доверие.

Я заговорил спокойно.

— Меня прислал не Савелий. Я пришел от Мирона.

Селиван замер. Его руки с колуном медленно пошли вниз, но он по-прежнему дико озирался по сторонам, ловил каждый мой вздох.

Он переспросил меня и с трудом сглотнул слюну.

— От Мирона? Врешь. Мирона стражники Вяземских еще три дня назад на площади батогами забили. Он мертв.

— Он жив, — ответил я. — Я вытащил его с пирса и подлечил. Сейчас он прячется в безопасном месте. Но без твоей книги нам всем не выжить. Вяземские перекрыли порт и ищут нас по всем углам. Нас сдадут свои же за пару медяков.

Селиван хмуро посмотрел на меня. В его глазах боролись страх и слабая надежда. Я впервые так близко наблюдал за проявлением человеческих эмоций. Я раньше не наблюдал в упор, как в человеке вперемешку бьются страх и надежда. На планетоиде за такой сбой — дрогнувшие губы, мокрый взгляд — сразу вычеркивали из очереди за пайком. Эмоция считалась браком, а брак там не кормили. А в этом гнилом мире надежда, оказывается, ценится получше любого серебра. На ней можно было строить расчет. Я видел, как его дыхание постепенно выравнивается, а сердцебиение опускается до ста ударов в минуту.

Я посмотрел на его руки. Пальцы ходили ходуном, плечи мелко подрагивали. Любой на моем месте увидел бы просто испуганного мальчишку, но я видел пустой желудок. Этот Селиван не жрал минимум двое суток. Вся его энергия ушла на страх, а пульс едва прослушивался, слабый и нитевидный.

Я порылся в куртке. Вытащил черствый обрубок ржаной горбушки. Вообще-то, я берег его для себя на случай резкого спада калорий. Но сейчас этот кусок нужнее здесь.

Я протянул сухарь Селивану.

— Держи. Ешь.

Писарь выпучил глаза. Сначала замер с открытым ртом, потом выронил свой тяжелый колун. Схватил горбушку сразу обеими руками и буквально вцепился в нее зубами. Мужик глотал сухие куски без остановки. Хрипел, давился крошками, а по его грязным, замазанным сажей щекам катились крупные слезы.

Он проглотил весь сухарь за несколько секунд. Я молча наблюдал за его восстановлением: дыхание у парня выровнялось, а дрожь в коленях понемногу утихла. Напоследок он жадно облизал свои засаленные пальцы и аккуратно собрал каждую крошку со своего рукава.

Когда он закончил, я продолжил негромко.

— У нас общий враг. Вяземские воруют руду Оболенских и прячут ее от Императора. Твоя черная книга — единственное доказательство их вины. Без нее Савелий сотрет нас в порошок. Но если мы доберемся до Оболенских или имперских дознавателей первыми, у нас появится шанс сберечь свои шеи.

Селиван вытер рот засаленным рукавом кафтана. Он посмотрел на меня уже без былой дикости. Доверие — штука медленная, но надежная. Он глянул на меня, потом на щель в стене, потом снова на меня — и я понял, что свои шансы в одиночку он уже прикинул и они ему не понравились. Он понимал, что один на один с Вяземскими у него нет ни единого шанса выжить. Силы были слишком неравны.

— Если я отдам книгу — ты меня убьешь. — голос у него уже не дрожал.

— Если отдашь, у тебя появятся неплохие шансы. Не отдашь — тебя убьют.

Он тихо проговорил:

— Книга у меня. Я спрятал ее под настилом, у самого основания печи. Там сухой ларец.

Он повернулся к стене, опустился на колени и принялся раскапывать прелую солому и стружку в углу бочарни. Его руки дрожали от волнения, он цеплялся ногтями за щели между досками пола.

Селиван вытащил из-под досок небольшой деревянный ящик. Он был стянут пеньковой бечевкой. Он быстро развязал узлы и вытащил толстую тетрадь в кожаном переплете. На обложке стояло клеймо Вяземских в виде колоса. Это была именно та приказная книга прихода руды.

Селиван крепко прижал книгу к груди и прошептал:

— Вот она. Я покажу ее Оболенским. Я всё расскажу, только спаси меня от костоломов Савелия.

— Пока это совпадает с моими целями, — ответил я и забрал книгу из его рук. — Прячься за моей спиной.

Вдруг снаружи, у самых ворот бочарни, раздался отчетливый металлический лязг. Кто-то зацепил ржавый обруч на пирсе. Сразу после этого послышался тихий свист — условный сигнал дозора.

Я мгновенно затушил светильник. Мы погрузились в кромешную тьму.

Сквозь щели в гнилых досках стен на деревянный пол легли бледные лучи масляных фонарей. На улице послышались тяжелые шаги и хриплые голоса дозоров Вяземских. Они шли прямо к дверям бочарни. Я прижал Селивана к стене за штабелем досок и приказал не шевелиться.