Я толкнул ногой дубовую дверь кабака. Тяжелая дверь с треском влепилась в стену, выбив кованый засов.

Включение непрерывного пикового режима — ровно четырнадцать секунд.

Секунда первая-третья: я сорвался с места, не давая вышибалам у дверей даже осознать мое появление. Левая рука перехватила чугунную дубину первого, короткий обратный поворот сустава сломал ему лучевую кость, и его же оружие с хрустом вогнало челюсть второго вышибалы внутрь. Оба шмякнулись на пол без единого звука.

Секунда четвертая-восьмая: я покрыл десятиметровую дистанцию до центрального стола за полсекунды. Собутыльники Луки только начали поворачивать головы на шум воришек у дверей. Моя правая ладонь сходу обхватила шею первого наемника, долбанув его головой о дубовый стол, а левый локоть ломающим ударом вошел в переносицу второго.

Секунда девятая-четырнадцатая: я смял личную защиту Луки, которой, по сути, и не было. Он успел лишь выронить глиняную кружку и судорожно потянуться к тесаку на поясе. Я не стал всаживать нож ему в сердце или пробивать сонную артерию.

Быстрая смерть не давала нужного системного эффекта. Мой нож за три секунды сделал четыре точных, глубоких анатомических прореза. Я полностью перерезал сухожилия на обоих его запястьях и обоих коленных суставах, навсегда лишив его возможности сжимать пальцы и ходить на собственных ногах.

Следом я перехватил с его стола железное клеймо для маркировки пивных бочек, накалил его в висящей над столом масляной лампе и с треском впечатал горячее железо ему в левую щеку, выжигая темный сухой ожог.

Лука истошно, нечеловечески заорал от дикой боли, валясь боком на заваленный кружками стол.

Четырнадцать секунд непрерывной работы на предельном пике завершились. Расход ресурсов — ровно пятьсот килокалорий.

И сразу же накрыл метаболический коллапс. Мои ноги мгновенно онемели, мышечный тонус упал, а зрение на секунду затянулось темной туннельной дымкой. Меня качнуло, но я удерживал вертикальный баланс, заставив себя остаться на ногах и опираясь спиной о массивный дубовый столб в центре зала.

Сорок пять секунд полной мышечной вялости.

Я стоял у столба абсолютно неподвижно, ровно дыша через нос — четыре счета на вдох, четыре на выдох. Мое лицо оставалось белым, бескровным и абсолютно спокойным, а правая рука все так же сжимала окропленный клинок.

А вокруг, в прокуренном зале кабака, воцарился дикий, суеверный, могильный ужас. Два десятка пьяных мужиков, воров и костоломов застыли у своих столов, боясь сделать даже мелкий вдох. Они своими глазами увидели, как безымянный чужак без Родового жетона влетел в забитый людьми кабак, за четырнадцать секунд размазанный силуэт раскидал четырех вооруженных бойцов, превратил их старшего в пожизненного калеку и остался стоять посреди зала, не проронив ни единого слова и не запыхавшись.

Ни один из двух десятков человек в кабаке не попытался вытащить нож, подняться с лавки или сделать шаг к двери. Они смотрели на мое спокойное лицо как на явление древнего мора или неотвратимого рока.

На сорок шестой секунде коллапс отпустил. Чувствительность вернулась в пальцы, мышечный тонус выровнялся.

— Этот отброс был первый, кто поднял руку на моих людей. Он же должен стать последним.

Лезвие я обтёр о кафтан стонущего Луки, развернулся и шагнул сквозь выбитую дверь в туманный проулок.

Молва из кабака накрыла нижние причалы еще до темноты. Разговоры про гром-магию у глиняных ям сплелись с историями про клеймёную щёку Луки. Так что у чайных будок мужики шептались с опаской и уже вполголоса — бледный чужак выпивает яды, ломает кости за пару счётов и никому не спускает даже кривого взгляда.

Долетели эти вести и до застав Виктора Долгорукого: офицеры сопоставили вывороченный суглинок с резнёй у пакгауза и сходу свернули мелкие патрули, готовясь к серьезной работе.

Селиван, вернувшись с причалов, полотняным платком вытер пот со лба и пересказал мне трёп из бараков. Если кто заденет Эшера, костоломы теперь сулили смерть, но за попытку тронуть его людей превратят в клейменный кусок мяса. На улицах заучивали одно правило: не трогай людей Последнего.

После акции в кабаке мы не стали задерживаться на лесопилке больше получаса. Мешки с заготовленной кониной, сухие коробки Дашкиных трав и металлургический инструмент мы переправили через южный канал на двух сцепленных бревнах. Наша новая глухая дислокация располагалась в двух километрах ниже по течению в сухом земляном бункере под рассохшимся тесовым навесом заброшенного кирпичного склада.

Физиологический резерв моего организма находился на отметке выраженного дефицита. Прошедшие сутки с подрывом фугасов у ям, четырнадцатисекундным пиком в кабаке и последующим переходом выжгли мышечный гликоген почти до нуля. Для поддержания базового обмена в три тысячи килокалорий в сутки мне требовался непрерывный приток углеводов и белков. Жирный бульон из конины с ячменной крупой, который Дашка варила на печурке, лишь частично перекрывал этот провал.

Селиван вернулся с разведки у южного моста ближе к трем часам дня. Его лицо было бледным, а движения предельными по аккуратности. Он сбросил в углу намокший от туманной мороси кафтан и выложил на сосновый щит две свежие вырезки из ведомостей штаба Долгоруких.

— На южном тракте встала регулярная армия, — негромко доложил Селиван, вытирая пальцы о передник.

Это не ополчение Вяземских и не ищейки Оболенских. Генерал Виктор Долгорукий подтянул к шлюзам два батальона тяжелой пехоты и специальную роту ведомственной безопасности. Я наклонился над картой. Долгорукие военный столп империи, державший под собой армию, фортификацию и ведомственную безопасность начали закрывать наш сектор по правилам классической войсковой операции.

Они не расклеивали указов о награде в сто золотых гривен, не вели уличных споров в чайных лавках и не засылали одиноких следопытов с духовыми трубками. Их штаб оценил меня не как беглого холопа или уникальный био-образчик, а как прорвавшийся автономный боевой модуль высшей категории опасности. Их цель заключалась не в мести или торговле. Армия Долгоруких пришла проводить точечную спецоперацию по изъятию и изолированию критически важного био-артефакта. Они перекрыли рогаткам все три моста, продолжал Селиван. На каждом посту стоят по дюжине бронированных воинов с ростовыми щитами и тяжелыми самострелами.

Сидят на рубежах и без лишней суеты сжимают кольцо — на уставе да войсковом порядке.

Я перетянул ремни кафтана. Медные бляхи под сукном сидели плотно, двухствольный метатель на левом предплечье встал на зацеп, а под плащом лежал мини-арбалет. Заслон у моста требовалось проверить боем: замкни Долгорукие кольцо — и нас выжгут метателями с дистанции, где порох не даст ни грамма преимущества.

На разведку я пошёл один, оставив Мирона с Селиваном в береговых зарослях и снабдив заготовленными патронами.

Морось над рекой перешла в ледяной дождь, в воздухе несло мокрой дубовой корой, железом и салом. Каменный мост перекрывали три дубовых ежа в полосовой стали. За ними стояли двенадцать бойцов Долгоруких в тёмных бригантинах с воронеными наплечниками.

За каменным устоем водокачки в сорока метрах от моста я залег на суглинке.

Воины Долгоруких не орали и не косились по сторонам. Четверо держали ростовые щиты из дуба в стальной оковке, образуя сплошную стену. За ними замерли четверо арбалетчиков с тяжелыми самострелами на сошках, а в третьей линии стояли четверо копейщиков с рогатинами и захватными клещами. Седой командир со шрамом у рта сжимал короткий железный жезл. За дубовыми ежами воины стояли намертво — щит к щиту, без единого движения.

Едва я выскочил из-за устоя, сработал их устав. Под взмах жезла шеренги сменялись каждые восемь секунд. Щиты чуть расходились, арбалетчики били сквозь зазор, а копейщики выставляли рогатины. На девятой секунде щиты с хрустом смыкались назад, пока задний ряд крутил вороты. Я вновь спрятался за устой.