Метаболического коллапса не произошло. Благодаря микропаузам и сбросу молочной кислоты между импульсами тело удержало баланс. Я стоял на ногах ровно, мышцы не дрожали, зрение оставалось чётким.

Под дубовым столом в углу кабинета замерли два младших писаря. Они сжались в комок, закрыли головы руками и тихо выли от ужаса. Из их разбитых губ вылетали бессвязные мольбы о пощаде.

Я не стал их трогать. Эти люди не носили оружия, не участвовали в ликвидационной операции и являлись простым обслуживающим персоналом конторы.

Я спокойно подошёл к столу, забрал главную приказную тетрадь Вяземских по этому сектору и небольшой кожаный кошель с текущей кассой — там звякнуло около тридцати серебряных монет.

Потом повернулся к сжавшимся под столом писарям. Мой голос звучал ровно и сухо:

— Передайте Борису Вяземскому, что узел ликвидации закрыт. Если он пришлёт новых людей — я уничтожу следующий лабаз. А потом и источник угроз. Рабочих и писарей я не трогаю, пока они не берут в руки сталь.

Я развернулся и спокойно вышел из кабинета, спустился по деревянной лестнице и шагнул через разбитые ворота во внутренний двор.

Дворовые сторожа всё ещё лежали без сознания у дубовых клепок. Ни один из грузчиков или прохожих на набережной не пострадал. Я растворился в сером речном тумане за тридцать секунд до того, как в конторе поднялась первая паника.

Я вернулся на заводскую сушильню уже в темноте.

Дашка быстро промыла мой ожог на плече крепким спиртовым отваром коры козьей ивы и залепила рану свежей болотной жижей. Кожа вокруг ожога побелела, но ускоренная регенерация уже тянула новый эпителий по краю обугленного кружка. Забранную в конторе приказную книгу я бросил прямо в печь — сухие листы и кожаный переплёт сгорели за пару минут, навсегда уничтожив локальную базу данных Вяземских по нашему поиску.

К причалам я спустился перед рассветом.

Возле рыбных рядов двое водовозов вколачивали втулку в дубовую бочку. Один сердито доказывал прохожему, что неизвестный чужак зашёл во флигель Вяземских, перебил охрану и свободно ушёл в туман. Второй сплёвывал под ноги и матерился, но слушал не перебивая. Я прошёл мимо, не снижая шага. Ищейки Бориса в наш сектор больше не сунутся — бояться невидимого врага здесь учатся быстро.

В кармане ладонь сжала прохладную сталь ножа. Я свернул в заулки и пошёл обратно к сушильне, отсчитывая шаги по серым булыжникам.

Народ у хлебных амбаров с утра сбился в плотные кучи.

Я сгрузил две медные полушки на дощатый лоток, пока торговец отмеривал бобы в мой кулёк, а за спиной двое мешочников у телеги яростно лаялись про ночное побоище. Воняло от них кислой сивухой, мокрой овечьей шерстью и кузнечной гарью.

— Семнадцать человек наглухо! — орал усатый грузчик, затягивая ремень. — Семнадцать выученных бойцов! Сам управляющий из центра приехал с оберегом. А этот вошёл, арбалетные болты рукой отбил, а приказчика с одного маха сложил!

— Не из центра он, — упирался второй, утирая засаленный локоть. — Слыхать было, из старых штреков вылез, с северных рудников. Парень с пирса божился: кожа белая, а взгляд такой, будто сквозь тебя в стену смотрит и не мигает. И стрелы от его сукна пластинами отлетают!

У чайной будки портовый стражник в драном кафтане вполголоса гудел рыботорговцу, постоянно оглядывая проулок:

— Савелий на рассвете сам во флигель входил. Вышел белый ровно холст. Ворота с петлями вывернуты, четыре костолома пластом, а тетрадь в печи до углей сгорела.

И ни один рабочий во дворе даже царапины не получил. Это не уличный вор, Степан. Что-то похуже пришло.

Кулёк с бобами я перекинул на плечо и пошёл дальше по ряду.

Слух уже вырос раза в три: четыре человека превратились в семнадцать, а обычный выпад — в непробиваемую кожу. Но этот шум работал на нас — лезть к нам проверяющим больше не хотелось.

Я шёл дальше и считал расхождение между тем, что было во флигеле, и тем, что теперь несли по рядам, как считают погрешность прибора: болтов я не отбивал рукой, их было четыре, а не семнадцать, и кожа моя от сукна ничем не отличалась — но множитель рос сам, без моего участия, и каждая новая цифра в чужом пересказе работала на меня точнее, чем если бы я сам вышел на площадь и стал доказывать, какой я на самом деле.

Выходило, что правда про флигель мне теперь невыгодна: реальный Эшер, который потратил четырнадцать секунд пика и получил ожог в плечо, пугал меньше, чем выдуманный, у которого стрелы отскакивают от рубахи, и я впервые поймал себя на том, что не хочу поправлять ни грузчика у телеги, ни стражника у чайной будки, пусть их множитель растёт, потому что чужая ошибка в мою сторону — это актив, который я не заработал и не могу потратить, но который каждый день экономит мне калории и кровь. Значит, репутацию можно не только носить, её можно выращивать и пускать в дело, как пускают в дело чужой страх, и я запомнил это как отдельный инструмент, наравне с ножом и с расчётом пика.

У соседнего лотка я притормозил взять ячменной крупы. Продавец застыл с совком в руках, а навстречу из палатки вышагнул коренастый мужик в кожаном переднике. Он скользнул взглядом по моей бледной коже без единой татуировки или родовой метки, перевёл глаз на длинный нож из высокоуглеродистой стали у меня на поясе и резко сглотнул.

Разговоры у лотка мгновенно затихли. Торговец молча насыпал крупу с горкой, отвесил ровно пять килограммов и отдал мешок, отказавшись брать две медные полушки.

Порой слухи превращаются в мощное оружие. Издержки на поддержание безопасности нашей группы моментально упали до минимума.

Вдоль рыбных лотков торговцы затихали заранее, прижимались к стойкам и очищали проход. Скупщик пеньки, у которого я брал бечёвку, первым сдёрнул с головы картуз:

— Здравия вам, мастер Эшер. Моё почтение.

Я коротко кивнул и прошёл дальше.

У соляных рядов поджидал плотный мужик в шерстяном кафтане с серебряными бляхами — артельный подрядчик Лев. Он мял в пальцах кожаные краги, косясь на мой нож:

— Мастер Эшер… Баржа у меня с медью подошла. Приказчики Вяземских задерживают выгрузку, требуют лишнюю пошлину. Вы постойте у причала полчаса, пока я с весовщиком пересчитываюсь. Просто постойте рядом на мостках, чтобы они не суетились. Заплачу две гривны серебром.

Две серебряные гривны за тридцать минут физического присутствия. Ещё неделю назад на пирсе за такую сумму пришлось бы таскать мешки с известняком пять дней подряд.

— Согласовано, — ответил я.

Я подошёл к трапу баржи и замер у бортового деревянного кряжа. Мои мышцы оставались расслабленными, центр тяжести опущен вниз, руки свободны.

Двое приказчиков Вяземских высунулись из весовой будки крикнуть на артельщиков, но заметив меня у сходней и длинный нож на ремне, так и застыли. Оба молча втянули головы в плечи, убрали руки от книг и без единого слова оттиснули роговые печати на расписках подрядчика. Никто не стал требовать лишней пошлины.

Лев высыпал мне на ладонь две серебряные монеты, коротко поклонился и торопливо увёл людей к амбарам.

Половина часа безделья на мостках, принесла больше, чем неделя тяжелейшей работы на пирсе.

На это серебро я нашёл нам новое укрытие — сухой подвал под гончарной мастерской у глиняных карьеров. Здесь стояли известняковые стены, сухие сосновые полы и исправная печь с вентиляционным каналом, уводившим дым в вышину.

Первым делом я организовал полную санитарную обработку тела. За пару медных монет водовоз притащил к нашему подвалу две большие дубовые бадьи с горячей водой.

Я смыл с себя въевшуюся грязь, угольную копоть и засохшую кровь с прошлых боёв, используя щелочное мыло из древесной золы и бараньего жира. Впервые с момента перемещения моя кожа была полностью очищена от уличной гари и въевшегося дегтя.